БИОГРАФИЯ П. П. ШМИДТА В ТВОРЧЕСКОМ ОСМЫСЛЕНИИ К. Г. ПАУСТОВСКОГО: ЕВАНГЕЛЬСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ
Наталья Герлянд
К.Г. Паустовский принадлежит к числу авторов, чье творческое наследие было весьма широко и многосторонне осмысленно литературоведами советской эпохи, но почти вовсе пропало из поля зрения современных ученых. Между тем развитие современных методов литературоведческого анализа, появление новых научных векторов и задач позволяет, на наш взгляд, более четко выяснить суть творческих и мировоззренческих концепций К. Г. Паустовского.
Особенно продуктивным в этом отношении представляется анализ произведений К. Г. Паустовского с точки зрения использования автором традиционных сюжетов и образов, поскольку это позволяет увидеть творчество писателя не только в русле советской литературы, но и в контексте многовековых традиций мировой литературы.
Целью настоящей статьи является выявление и анализ евангельских образов и мотивов, использованных К. Г. Паустовским в произведениях, посвященных П. П. Шмидту. Для достижения обозначенной цели необходимо решение ряда задач: 1) выявить евангельские образы и мотивы, присутствующие в указанных произведениях; 2) выявить уровни использования евангельских материалов; 3) сопоставить авторскую интерпретацию биографии Шмидта с евангельским сюжетом. Объектом нашего исследования служит евангельский сюжетнообразный материал, предметом -- преломление евангельского сюжета в произведениях К. Г. Паустовского, посвященных П. П. Шмидту.
Библия -- один из наиболее продуктивных источников традиционных сюжетов и образов. Представители разных исторических эпох и литературных направлений обращались к евангельскому материалу, переосмысляя и трансформируя его с учетом актуализирующихся запросов эпохи. Таким образом, происходило преображение евангельского мифа, его адаптация в условиях постоянно меняющейся социально-культурной среды. Советская эпоха в этом отношении не стала исключением. Становление идеологии нового государства было связано с возникновением новых идеалов, которые неизбежно формировались с учетом идеалов «старого времени», формировался тип героя революционной эпохи, реализовавшийся, скажем, в образах Павла Корчагина, В. И. Чапаева, Макара Нагульного и мн. др. В рамках этого процесса нам следует оценивать интерпретацию К. Г. Паустовским биографии лейтенанта Шмидта. По нашему убеждению, эта интерпретация осуществлялась не только с учетом произведений литераторов-современников (А. Куприн, Б. Пастернак), но и в диалоге с евангельским текстом. евангельский шмидт паустовский образ
К.Г. Паустовский четырежды обращался к сюжету о лейтенанте Шмидте. В сентябре 1917 г. в общественно-политическом и литературном еженедельнике «Народный вестник» появился небольшой очерк К. Г. Паустовского «Лейтенант Шмидт». Писатель не прослеживал историю восстания на «Очакове» и суда над Шмидтом; основа очерка -- размышления автора о героизме лейтенанта Шмидта, об условиях, породивших этот героизм.
В 1925 г. в журнале «Рупор» появился рассказ К. Г. Паустовского «Три страницы», который оформлен в виде своеобразной исповеди Михаила Ставраки, руководившего расстрелом П. П. Шмидта. Через 10 лет К. Г. Паустовский снова обратился к личности Шмидта. На этот раз повествование выстраивается в соответствии с хронологией событий, и дает возможность читателю проследить всю историю восстания на «Очакове», ареста, суда и казни восставших. Этот исторический сюжет оформлен автором как глава «Мужество» в повести «Черное море» (1935). Это наиболее объемная реализация сюжета о Шмидте в творчестве К. Г. Паустовского. В дальнейшем образ Шмидта появляется у К. Г. Паустовского в 1959-1960 гг. в повести «Бросок на юг» (5-ой части автобиографического цикла «Повесть о жизни»), но здесь основным объектом авторского внимания снова становится не столько хронология восстания, сколько противопоставление антиподов: героя Шмидта и предателя Ставраки.
По нашим наблюдениям, евангельские параллели возникают уже в очерке «Лейтенант Шмидт». Думается, что основанием для параллели с Евангелием послужило то, что личность Шмидта уже к тому времени стала легендарной, служила своеобразным символом новой системы нравственных ценностей. К. Г. Паустовский в очерке называет Шмидта человеком, «создавшим из своей жизни одну из самых сильных и печальных легенд» [6, с. 279].
Через все повествование о Шмидте красной нитью проходит мотив проповедничества новой идеи, основанной на свободе и равенстве. Шмидт вел активную агитационную деятельность против царизма. К. Г. Паустовский пишет о клятве на севастопольском кладбище, в которой Шмидт призывал «все силы свои и все разумение свое, жизнь отдать делу возрождения родины» [6, с. 278]. Автор восстанавливает также фрагмент из речи Шмидта на суде. В нем герой утверждает, что готов принять смерть, зная, что столб, к которому он будет привязан для расстрела, «будет пограничным между рабской и свободной Россией» [6, с. 278]. Думается, что автор рассчитывал на возникновение у читателя ассоциаций с образом Христа, проповедовавшего «разделение двух порядков бытия, двух царств, земного и небесного» [7, с. 238]. Автор сам подсказывает читателю эту параллель, называя Шмидта «светлым трибуном», с душой ребенка, который перед смертью <...> вспомнил Христа» [6, с. 278].
Однако, используя евангельскую аллюзию, К. Г. Паустовский переосмысливает основную идеологическую ситуацию сюжета о Христе. Христос проповедовал веру в Бога, за что был распят. Шмидт у К. Г. Паустовского «берег свою чистую веру в человека, во имя которого его расстреляли» [6, с. 280]. Возникающее таким образом противопоставление «завязывало» диалог не только между текстами, но и между двумя системами ценностей.
История лейтенанта Шмидта неизбежно наталкивала К. Г. Паустовского на евангельские ассоциации. В 1922 г. в редакции батумской газеты «Маяк» произошла встреча К. Г. Паустовского и М. Ставраки. Знакомство с другом П. Шмидта по военному корпусу, а впоследствии -- руководителем казни лейтенанта и матросов-очаковцев, заставило К. Г. Паустовского творчески осмыслить феномен предательства.
В рассказе «Три страницы» очевиден намек на отречение апостола Петра. Как известно, предательство Петра осуществляется неосознанно, под влиянием сиюминутного страха, как результат трусости. В условиях такой же ситуации К. Г. Паустовский рассматривает предательство Ставраки: Ставраки соглашается командовать расстрелом под натиском угроз адмирала Чухнина. Важен и еще один момент. Предательство Петра было предсказано Христом. Почти буквально эту ситуацию К. Г. Паустовский переносит в свой рассказ.
Имитируя дневник Ставраки, К. Г. Паустовский конструирует диалог между кадетами -- Шмидтом и Ставраки. Шмидт указывал на жестокость российского самодержавия. Не встретив сочувствия со стороны товарища, Шмидт охарактеризовал Ставраки «человеком без стержня» [2, с. 48], добавив: «Ты (Ставраки -- Н. Г.) невольно сможешь стать предателем» [2, с. 48]. По версии К. Г. Паустовского, анализируя через годы эту историю, Ставраки признается самому себе в том, что Шмидт знал его лучше, нежели он сам.
Возможно, детализируя эту параллель, К. Г. Паустовский изображает портрет разъяренного адмирала Чухнина, на глаза которого «наплывала пленка, как у зарезанных кур» [2, с. 49]; при этом запуганному Ставраки чудился «запах гнилой курятины» [2, с. 49]. Нам кажется, что это трансформация узнаваемого образа «третьих петухов», ознаменовавших предательство Петра.
Как известно, Петр раскаялся в содеянном. Ставраки представлен К. Г. Паустовским также глубоко раскаявшимся, сожалеющим о своей трусости, из-за которой он согласился руководить расстрелом Шмидта. Однако раскаяние предателя у К. Г. Паустовского не влечет за собой прощения: от Ставраки отворачиваются окружающие и его ожидает возмездие -- справедливый суд и расстрел.
В повести «Черное море» сюжет о лейтенанте Шмидте значительно расширен. К. Г. Паустовский целенаправленно собирает материалы в Морской библиотеке и архивах Севастополя. Писатель посещает места, связанные с восстанием на «Очакове», встречается с очевидцами событий -- сестрой лейтенанта, Анной Избаш, и известным «очаковцем», бывшим минером, Федором Мартыненко. В результате образ Шмидта приобретает эпические масштабы. Усиливается и количество пересечений с евангельским текстом.
Следует отметить, что К. Г. Паустовский сразу настраивает читателя на специфику своей интерпретации библейского мифа. С одной стороны, К. Г. Паустовский использует в тексте повести «Черное море» религиозную риторику («вся Россия молилась на него (Шмидта); «глаза горели как у пророка», «Шмидт сказал, что идет на «Голгофу», «саванов не надевали», «под крест идем» и др.). С другой стороны, К. Г. Паустовский признается: <«...> Я чувствовал неприязнь к христианству с его манной кашей добродетелей. Христос казался мне толстовцем, изрекающим слащавые истины, а его бородатые святые походили на ломовых извозчиков» [4, с. 70]. Это лирическое отступление сигнализирует читателю о том, что К. Г. Паустовский не вписывает образ Шмидта в рамки евангельского сюжета, а полемизирует с библейским мифом о Христе, отталкивается от него и противопоставляет образ Христа образу лейтенанта Шмидта, носителя новой идеологии свободы и справедливости.
К. Г. Паустовский освещает события из жизни Шмидта, которые находят параллели в истории Христа. Такими сюжетно-ситуативными соответствиями являются проповедь, предательство и осуждение толпы, неправый суд, казнь и воскресение. Ключевым соответствием образов Христа и Шмидта является, по К. Г. Паустовскому, самоотверженное стремление к усовершенствованию мира.
Значимо, что вскоре после первой публикации повести К. Г. Паустовский изъял из книги главу, посвященную переписке П. П. Шмидта с Зинаидой Ризберг. (К этой истории в жизни лейтенанта писатель вернется в повести «Бросок на юг»). Сын писателя, В. К. Паустовский, в комментариях к повести «Бросок на юг» замечает: «Отец мой считал, что, несмотря на огромную ценность этих писем, сама З. И. Р. (Ризберг -- Н. Г.) была особой весьма заурядной, что Шмидт ошибся в ней и как в человеке, и как в адресате» [1].
Полагаем, что была еще одна причина, заставившая автора уйти от описания «романа в письмах». Любовный сюжет разрушал аллюзию на образ Христа, смещал акцент с социальной деятельности и значимости Шмидта, на предметы слишком личностные.
В изображении К. Г. Паустовского агитационная, пропагандистская деятельность Шмидта напоминает проповедничество Христа. Так, автор реконструирует знаменитую речь-клятву Шмидта, произнесенную над телами севастопольских демонстрантов, убитых властями в день оглашения Октябрьского манифеста 1905 г. Клятва Шмидта представляется нам аллюзией на Нагорную проповедь Христа. К. Г. Паустовский акцентирует читательское внимание на глазах Шмидта, которые «горели, как у пророка» [4, с. 47], на его ораторском таланте («он мог повести весь Севастополь за собой», люди готовы были «благословлять его имя» [4, с. 48]). Как Нагорная проповедь служила началом проповеднической миссии Христа, так речь Шмидта на севастопольском кладбище знаменовала новую общественную роль лейтенанта, делала его человеком известным, внушающим доверие, дарующим надежду. По указанию одного из героев К. Г. Паустовского, после речи на кладбище Шмидта знали все и звали его не иначе, как «брат командир», любили крепко и верили, как никому на свете» [4, с. 50].
Однако при несомненном ситуативном сходстве, идеологическая интерпретация К. Г. Паустовского очевидно «конфликтует» с евангельским текстом. Нагорная проповедь Христа проникнута мыслью о непротивлении злу насилием, о справедливости Высшего, божьего суда. Герой же К. Г. Паустовского призывает к сопротивлению во имя свободы, стремится к справедливости земного, человеческого суда.
Мотив самопожертвования, принципиально важный для евангельского текста, в повести К. Г. Паустовского тесно переплетен с мотивом спасения человеческих жизней. Шмидт соглашается возглавить обреченное на провал восстание «очаковцев», «чтобы взять вину на себя, уменьшить кровопролитие и сохранить живую революционную силу <...»> [4, с. 58]. Поэтому К. Г. Паустовский акцентирует внимание на известных словах П. П. Шмидта, который сравнивал свое отправление на «Очаков» с дорогой на Голгофу [4, с. 58]. Дальнейшие действия П. П. Шмидта также были подчинены чувству самоотверженности, стремлению помочь ближним ценой риска для себя. Так, после начала восстания безоружный Шмидт освобождает «потемкинцев» с плавучей тюрьмы «Прут». В дальнейшем на суде лейтенант делал «все, чтобы спасти матросов» [4, с. 59] и своей последней речью, взяв на себя ответственность за восстание, «вырвал у суда не меньше десяти жизней» [4, с. 59].
Мотив предательства в повести «Черное море», по сравнению с рассказом «Три страницы», получает более глубокое осмысление. Теперь размышления К. Г. Паустовского о феномене предательства связаны не только с личностью Ставраки. Автор видит историческую и психологическую закономерность в отказе сослуживцев Шмидта следовать за ним в минуту опасности, их готовность подчиняться «сильной стороне». Эта ситуация легко укладывается в клише евангельского сюжета, демонстрирующего готовность толпы отречься от Христа. В повести К. Г. Паустовского причина подобного коллективного предательства своеобразно сформулирована одним из персонажей, бывшим «очаковцем» Дымченко: «Отдали Шмидта за пятак. Каждый назад поглядывал, есть ли куда удрать» [4, с. 52].