Ставраки представлен в повести в качестве характерного представителя массы офицеров, не желающих поддержать требования восставших. Причем К. Г. Паустовский детализирует биографию Ставраки, повествуя не только о его согласии руководить казнью Шмидта, но и о том, как в самом разгаре Очаковского восстания Ставраки отдал приказ открыть огонь по катеру «Удалец», служившему для безоружных «очаковцев» единственной надеждой на спасение. Теперь К. Г. Паустовский уже не анализирует, как это было в «Трех страницах», внутреннюю борьбу, сопровождавшую предательство Ставраки, он лишь констатирует факты. Одновременно ослабевает параллель между образами Ставраки и евангельского Петра. К. Г. Паустовский указывает на раскаяние, овладевающее Ставраки, но вместе с тем предавший однокашник Шмидта начинает более напоминать Иуду. В этом отношении интересен фрагмент, отсутствующий в некоторых редакциях повести (причину этого текстового расхождения нам пока выяснить не удалось). Указанный отрывок рассказывает о встрече автора повести со Ставраки; К. Г. Паустовский при этом замечает: «рыжая щетина торчала островами на его (Ставраки -- Н. Г.) щеках» [3, с. 50]. (Ср.: «Твердая седая щетина торчала на его желтых щеках <...»> [5, с. 301]). За упоминанием этой детали просматривается образ рыжеволосого изменника Иуды.
Кульминационным в главе о Шмидте становится мотив неправого суда. К. Г. Паустовский, как и в очерке «Лейтенант Шмидт» (1917), акцентирует внимание на словах Шмидта, прозвучавших на суде и предрекших наступление нового порядка вещей. После этой аллюзии на проповеди Христа весь ход описываемых событий синхронизирован с евангельским сюжетом о суде над Христом и о его казни.
К. Г. Паустовский неоднократно подчеркивает, что Шмидт был обречен на гибель, так как своими словами и действиями подрывал авторитет власти. Поэтому объективно как в жизни, так и в повести антагонистами Шмидта выступают император Николай и адмирал Чухнин, которым писатель дает краткое, но емкое описание. Авторские характеристики нацеливают на нравственную сущность персонажей. Так, Чухнин, по словам аптекаря, одного из героев повести -- «довольно плюгавый адмирал, с бородой, как пакля, крикливый, с камнями в печени и желчью в голове» [4, с. 47], а Николай, по замечанию старого «очаковца» Дымченко, «сам был с придурью» [4, с. 52]. К. Г. Паустовский подводит нас к выводу, что несовершенство власти и ущербность ее представителей, приводят к непримиримой жестокости. Император настойчиво требует «расстрелять Шмидта во что бы то ни стало» [4, с. 62]. Чухнин, «палач» [4, с. 47], с готовностью утверждает смертный приговор. Статус Чухнина заставляет читателя ассоциировать этот персонаж с наместником Пилатом, но в отличие от библейского префекта герой К. Г. Паустовского лишен всяких сомнений в необходимости казни. Думается, что автору представлялось совершенно невозможным примирение старой власти и новых идеологических устремлений.
Закономерно, что мотив воскресения героя находит у К. Г. Паустовского разрешение далекое от евангельского. Вся логика повествования приводит читателя к той мысли, что личность Шмидта продолжает жить в памяти его сподвижников и потомков. Именно поэтому сюжет о Шмидте К. Г. Паустовский завершает рассказом об эскизе памятника Шмидту в Севастополе.
В последний раз К. Г. Паустовский обращается к истории лейтенанта Шмидта в главе «Маячный смотритель» повести «Бросок на юг». Сюжет о Шмидте здесь не подчинен хронологии Очаковского восстания; в центре авторского внимания антагонизм Ставраки и Шмидта. К. Г. Паустовский анализирует факты их биографий, выясняя факторы становления столь непохожих личностей, природу неизбежного противостояния между ними. Это сюжетное и тематическое смещение закономерно актуализировало в главе «Маячный смотритель» главным образом евангельский мотив предательства.
Заметно при этом, что отношение автора к личности Ставраки сильно изменилось в негативную сторону. В новом осмыслении К. Г. Паустовского Ставраки -- не просто предатель, ставший жертвой собственного страха, это уже отъявленный подлец и преступник без чувства совести и чести, жизнь которого представляется сплошной «черной изменой» [5, с. 303]. Причина его предательства по К. Г. Паустовскому не только в «рабьем страхе перед всяческой властью» [5, с. 303], но и в зависти к «благородству, смелости <...> способности к самопожертвованию» [5, с. 304] Шмидта. Теперь К. Г. Паустовский утверждает, что Ставраки был <«...> единственным офицером Черноморского флота, добровольно согласившимся расстрелять Шмидта» [5, с. 305]. Согласно сюжету, Ставраки никто не заставлял руководить казнью бывшего товарища, решение он принял самостоятельно.
Впрочем, автор упоминает, что перед расстрелом «очаковцев» Ставраки становится на колени и просит Шмидта о прощении. Однако раскаяние неискренне. Это скорее сиюминутный порыв. Не получив прощения Шмидта («Встань, Миша! <...> Не паясничай!» [5, с. 304]), Ставраки «встал, торопливо отряхнул пыль с брюк и закончил расстрел быстро и как-то напрополую <...> » [5, с. 305]. После казни он сделал все, чтобы забыть прошлое, однако жил в ожидании расплаты за предательство. Наказание представлено К. Г. Паустовским в виде суда и заслуженного расстрела.
В главе «Маячный смотритель» есть моменты, которые, казалось бы, позволяли К. Г. Паустовскому наметить и развить евангельские параллели. Однако реализацию подобных аллюзий мы не наблюдаем. Так, К. Г. Паустовский касается новых страниц биографии П. П. Шмидта. Писатель рассказывает о браке Шмидта с «падшей» женщиной, Доминикой Павловой, объясняя поступок Шмидта желанием «ее спасти» [5, с. 307]. Однако реальная история этого брака не позволяла развить сюжетную линию в евангельском ключе, связать ее с мотивом спасения блудницы: брак распадается, а бывшая жена после расстрела лейтенанта спекулирует его вещами.
К. Г. Паустовский также пишет в повести о встрече с сестрой лейтенанта. Анна Избаш сформулировала главную черту брата: «Всю жизнь увлекался и не считался с собой <...> Жил ради других <...»> [5, с. 310]. Однако авторские указания на сходство между самоотверженностью Шмидта и Христа отсутствуют.
Следует отметить, что К. Г. Паустовский не всегда полемичен по отношению к евангельскому тексту. Так, морально-психологические характеристики позитивных героев преподносятся им во многом в русле библейских представлений. Это прежде всего касается мотива «детскости».
В Евангелие от Матфея Христос произносит: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» [Матфей, 18:3]. Значимо, что К. Г. Паустовский находит детские черты именно у тех героев, которые являются предвозвестниками нового строя жизни. Так, в очерке «Лейтенант Шмидт» главный герой предстает «светлым трибуном» с душой ребенка <...>» [6, с. 278]; ему присущи трогательность и простота. По признанию одного из персонажей, Шмидт был способен пробуждать в окружающих качества, ассоциирующиеся с «детскостью»: «Непередаваемая сила его (Шмидта -- Н. Г.) слов вырывала вас из рамок обыденной жизни, ломала законы и традиции. Вы ясно чувствовали, что <...> проснулось ваше детство с его стремлением к справедливости и свежестью мысли» [4, с. 56].
Шмидт у К. Г. Паустовского восприимчив, как ребенок. После того как эскадра отказалась поддержать восстание «Очакова», Шмидт, по выражению Дымченко, «бился как малый ребенок» [4, с. 52]. В повести «Бросок на юг» Анна Избаш в разговоре о П. П. Шмидте «<...> называла его (Шмидта -- Н. Г.) Петрушей, и в ее представлении он (Шмидт -- Н. Г.) был, очевидно, в лучшем случае гардемарином, если не безусым кадетом» [5, с. 310]. В памяти сестры Шмидт -- доверчивый, добрый, любящий «книги, стихи <...> музыку, детей и морское дело», он «любил матросов, как малых детей <...>» [5, с. 310-311].
Уподобление ребенку заставляет читателя сопереживать герою. Мотив «детскости» присутствует и в описании матросов, расстрелянных вместе со Шмидтом: «На берегу Шмидт и матросы спокойно пошли к врытым в землю четырем столбам. Говорили о детстве, о том, какое хорошее над островом небо» [4, с. 61]. В чувствах и словах приговоренных к расстрелу представлены искренность и открытость. Так, после второго залпа матрос Антоненко «поднялся, осторожно потрогал свою кровь и сказал с каким-то детским недоумением: «Вот и кровь моя льется...» [4, с. 62].
Указанием на «детскость» персонажа К. Г. Паустовский настраивает читателя на позитивное отношение к персонажу. Так, у старика Дымченко, по рассказам которого прослеживается история Очаковского восстания, «по-детски торчал седой легкий пух» [4, с. 45]. Негативный же персонаж Ставраки противопоставлен «детскости». «От него (Ставраки -- Н. Г.), -- сообщает К. Г. Паустовский, -- хотелось уйти в тепло комнат, где спят, приоткрыв губы, маленькие дети <...»> [5, с. 306].
Анализ произведений К. Г. Паустовского говорит о том, что автор последовательно использовал евангельские мотивы при осмыслении личности и исторической роли П. П. Шмидта. Но важно, что К. Г. Паустовский не нанизывает механически факты биографии Шмидта на евангельский сюжет, он полемизирует с евангельским текстом. И дело не только в том, что автор сталкивает библейское предание с исторической и биографической реальностью нового времени, он подвергает переосмыслению морально-ценностные установки канонического христианского текста, с позиций выдвинутых новой эпохой социально-нравственных приоритетов.
Литература
1. Паустовский В. К. Комментарии [Электронный ресурс] / В. К. Паустовский. Режим доступа: http://paustovskiy.niv.ra/paustovskiy/text/kniga-o-zhizni/brosok-na-yug-kommenarii.htm.
2. Паустовский К. Г. Рассказы. Очерки. Статьи / К. Г. Паустовский. М.: Художественная литература, 1972. 527 с.
3. Паустовский К. Г. Повести и рассказы / К. Г. Паустовский. Л.: Лениздат, 1979. 672 с.
4. Паустовский К. Г. Собрание сочинений: в 9 т. / К. Г. Паустовский. М.: Худож. лит., 1981. Т. 2: Роман и повести / Примеч. Л. Левицкого. 1981. 615 с.
5. Паустовский К. Г. Собрание сочинений: в 9 т. / К. Г. Паустовский. М.: Худож. лит., Т. 5: Повесть о жизни. Кн. четвертая-шестая / [примеч. Л. Левицкого]. 1982. 591 с.
6. Паустовский К. Г. Собрание сочинений: в 9 т. / К. Г. Паустовский. М.: Худож. лит., Т. 7. Сказки; очерки; литературные портреты / [примеч. Л. Левицкого ; худож. Е. Гольдин]. 1983. 575 с.
7. Семенова С. «Всю ночь читал я твой завет.»: Образ Христа в современном романе / Светлана Семенова // Новый мир. 1989. № 11. С. 230-243.
Annotation
Peter Shmidt's Biography in Creative Comprehension of Konstantin Paustovskii: Evangelic Parallels
The works of Konstantin Paustovskii dedicated to Peter Shmidt are studied in the article.
The use of Evangelic motives is analyzed and the comprehension of social and historical role of Shmidt which has been reflected in Konstantin Paustovskii's writings is considered.