Большинство произведений А.К. Толстого, отмеченных литературоведами как жанр баллады, находятся в «поле притяжения» фольклорного жанра былины. Это взаимодействие (баллады и былины) осознавал сам писатель. Так, баллада «Змей Тугарин» печаталась в журнале «Вестник Европы» под названием «Былина». Часто свои баллады А.К. Толстой публиковал под названием «Песня» или давал такое заглавие первому изданному варианту («Поток-богатырь» «Песня о Потоке-богатыре», «Песня о
Гаральде и Ярославне», «Три побоища» «Песня о трех побоищах», «Песня о походе Владимира на Корсунь» и т.д.). Литературоведы начиная с XIX в. определяют былины как «древнерусские песни-сказания» или «героические песни», «фольклорные героические песни». В подобном ключе, используя термины «песни» и «былины» как синонимы, пишет в своем исследовании «Южно-русские былины» и А.Н. Веселовский: «Сообщенная здЬсь впервые сказка-побывальщина, сохранившая во всемъ своем складЬ слЬды былиннаго изложены и нерЬдко ЦЬлые стихи, интересна не столько подробностями языка и указаниями на другихъ богатырей и пЬсни киевского цикла, сколько своими отношениями къ разсмотрЬннымъ выше былинамъ о МихаилЬ ДаниловичЬ» [10. С. 27-28]. Стихотворения писателя, воплотившие архетип богатырства, безусловно, несут воздействие героического жанра фольклора в мифологической (в русле былинной традиции) обработке образов главных героев, композиционной, стилевой и концептуальной сфер.
А.К. Толстой одной из лучших своих баллад считал балладу «Змей Тугарин». В произведении воплотились идеалы писателя о золотом веке древнерусской государственности, о золотом веке русского богатырства. В балладе отражен пик, кульминация могущества и славы князя Владимира и Киевской Руси. Хронотоп, изображенный писателем, конечно, не конкретно-историчен, это идеализированное, субъективное представление автора стихотворного произведения «Змей Тугарин» о сакральном периоде истории Киевской Руси времен князя Владимира Красное Солнышко, оппозиционно противопоставленном «несчастливому», «позорному» периоду «московскому».
Такая «бинарность» (золотой век: в балладе он позиционируется как настоящее предсказанный «упадок» будущего) индивидуальная мифологическая проекция истории, в которой разрушаются причинноследственные, хронологические связи.
Исследователи, обращавшиеся к этому произведению, единодушны: славная Киевская Русь «с ее вольным вечем, веками сложившимися обычаями, культурой» в предсказании незнакомого певца с монгольским лицом трансформируется в страну «раболепия и покорности», «с жестокими правителями-самодержцами» [11. С. 142-143]. Изгнанный Добрыней прорицатель «превращается в змея Тугарина и бежит из Руси», а киевский князь Владимир произносит «здравицу в честь «русской Руси» и «выражает уверенность, что нас ничто не сломит» [Там же. С. 143].
Между тем баллада «Змей Тугарин» явление более сложное, и сделанный исследователем Г.Н. Стафеевым анализ не раскрывает скрытых элементов «конструкции» произведения.
Обращает на себя внимание то, что в балладе А.К. Толстого не происходит боя-битвы русских богатырей (Алеши Поповича, Ильи Муромца, Добрыни Никитича) со змеем Тугариным, что являлось важнейшим элементом русских былин: «Обязательность богатырского подвига» прежде всего и воплощалась в схватке со страшным и сильным врагом [12. С. 183].
В случае уклонения от боя богатырь «утратил бы свое основное качество, свою принадлежность к богатырству» [12. С. 183]. В балладе «Змей Тугарин» все ограничивается угрозами Алеши Поповича, Ильи Муромца, Добрыни Никитича, после чего враг, принявший облик «незнакомого» певца, превращается в свою «змеиную» ипостась и спасается бегством.
Поединок в произведении А. К. Толстого происходит, но это не традиционный бой с холодным оружием. Кульминация баллады «Змей Тугарин» магическое, колдовское сражение. Лирическое произведение А.К. Толстого начинается с описания всенародного пира: «Над светлым Днепром, средь могучих бояр, / Близ стольного Киева-града, / Пирует Владимир, с ним молод и стар, / И слышен далеко звон кованых чар/ Ой, ладо, ой ладушкиладо!» [5. Т. 1. С. 158]. Так же построены и многие былины, в том числе и киевского цикла, однако и в произведениях героического эпоса пир не только с приближенными, но и со всем народом исключительное явление, обусловленное и отмеченное особым сакральным значением.
По мнению В.Я. Проппа, слово «пир» не всегда может пониматься буквально. «Пир часто не что иное, как своеобразная форма совещания Владимира со своими приближенными, носящего иногда военный характер» [13. С. 137].
Пир в балладе А.К. Толстого особое сакральное пространство метафора богатого и сильного царства, спаянного единением народа и власти (бояр, богатырей, князя), воинским могуществом, славными традициями. В этот священный хронотоп лада, доминирования русскости-славянства вторгается чужеродная, иноземная сила с враждебной Киевской Руси песней предсказанием-заговором.
«Незнакомый певец» «со страшной рожей» начинает свое выступление с «ритмического нападения». «Неведомый лад» его песни сначала словно проникает в привычную и счастливую картину мира древних славян, разрушая ее организацию на энерго-природном уровне (не случайно А.К. Толстой считал, что «музыка совершеннее слова»): «И начал он петь на неведомый лад: / «Владычество смелым награда! / Ты, княже, могуч и казною богат, / И помнят ладьи твои дальний Царьград / Ой, ладо, ой ладушки-ладо!» [5. Т. 1. С. 159].
«Незнакомый певец» использует древний славянский припев одинединственный раз в зачине, в том числе и как отличительную примету русичей. В монографии М. Элиаде «Оккультизм, колдовство и люди в культуре» приводится теория Маргарет Мюрей, разработанная ею в книге «Культ ведьм в Западной Европе», согласно которой «черная магия (в понимании церковных авторов) представляет собой архаическую религию плодородия» [14. С. 96-97]. В этом случае обращение иноземца к богине весны, весенней пахоты и сева, покровительнице брака и любви (точка зрения исследователей А. С. Фамицына, Б.А. Рыбакова и его последователей) это обращение к ритуалам сельскохозяйственного цикла. Для «неведомого певца» Лада универсальная покровительница плодородия, которую можно просить об уничтожении богатств и достатка соседних племен.
Следует отметить, что змеи (а в балладе это змей Тугарин) «хтонические существа, открывающие и запирающие землю», что обусловливает их связь с сельскохозяйственным циклом, земледельческой культурой [15. С. 108]. Очевидно, этим объясняется обращение «неведомого певца» змея Тугарина к богине плодородия, принадлежащей славянскому пантеону. Для русичей и князя Владимира припев («Ой, ладо, ой ладушки-ладо!») сконцентрированная словесная формула славянского мира, выражающая его единство, лад и нерушимость.
На наш взгляд, для А.К. Толстого Лада божество в славянской мифологии. Во всяком случае, употребляя имена Леля (бог любви и брака, сын Лады) и Дида (бог супружеской любви, сын Лады), он пишет их с большой буквы (письмо М.М. Стасюлевичу от 7 января 1868 г.). Одна из первых работ «Объяснение малорусских и сродных народных песен» А.А. Потебни, в которой существование в славянском пантеоне богини Лады было подвергнуто сомнению, вышла в 1883 г. после смерти А.К. Толстого. Первые семь десятилетий Х1Х в. вопрос о дискуссионности Лады как славянского божества еще не стал предметом серьезного научного обсуждения.
Следующее пятистишие «неведомого певца» явно восходит к ритуальному колдовскому «темному свету» или «погашенному свету», по Мирчо Элиаде. Колдовское действо начиналось и происходило при «погашенном свете», что обеспечивало «магически-религиозную поддержку какомулибо благоприятному событию» [14. С. 140-141]. Так, «неведомый певец» предрекает: «Обнимут твой Киев и пламя и дым, / И внуки твои будут внукам моим / Держать золоченое стремя!» [5. Т. 1. С. 159]. Пламя костровпожаров в песне замещает истинный солнечный свет (одна из первостихий славян), а дым, застилающий белый свет, выполняет функцию «погашенного света».
В первых двух пятистишиях активизируется колдовской ритуал, враждебный славянам. Киевский князь принимает магический вызов имплицитно, однако «светоносность», исходящая от Владимира Красное Солнышко, ориентирована на разрушение колдовства «погашенного света» («И вспыхнул Владимир при слове таком, / В очах загорелась досада / Но вдруг засмеялся и хохот кругом / В рядах прокатился, как по небу гром, / Ой ладо, ой ладушки-ладо!» [Там же]). Безусловно, описанная реакция киевского князя психологическая гнев, досада на дерзкие слова пришельца, однако она полностью соотносится с магической составляющей происходящего.
Происходящее обессмысливает необходимость традиционного воинского сражения, бой начинается в области магического соперничества.
«Незнакомый певец» неплохо владеет русским языком, созданные им образы зрительны, объёмны, легко откладываются в сознании слушателей. В продолжение песни он подвергает сомнению правдивость и честность русского слова, отвергая исконную славянскую клятву, обычно скреплявшую заключение договоров («Если я не сдержу моего слова, да будет мне стыдно!» / «Певец продолжает: “Смешна моя весть / И вашему уху обидна? / Кто мог бы из вас оскорбление снесть? / Бесценное русским сокровище честь, / Их клятва: “Да будет мне стыдно!”» [5. Т. 1. С. 159]). Магический разрыв связи прошлого и настоящего, отрицание силы русского слова вот на что направлен «неведомый лад» песни змея Тугарина. Колдовской запрет на создание образа славянского слова и на вход его в мир должен лишить мощи ответный «вербальный удар» представителей славянского этноса.
Битва окончательно превращается в магический поединок, полный скрытых смыслов, затемненных значений, предсказаний заговоров. В балладе А.К. Толстого вызов принимают богатыри, а не князь Владимир. Защитники родной земли готовы сражаться в совершенно новой для них битве магической.
Богатыри пытаются разгадать истинную сущность «незнакомого певца», скрытую человеческим обликом, чтобы нейтрализовать его пророчество. Первым начинает самый старший и самый сильный Илья Муромец. Он предполагает орнитологическую сущность инородца «со страшной рожей: «Стой! молвит Илья, твой хоть голос и чист, / Да песня твоя не пригожа! / Был вор Соловей, как и ты, голосист, / Да я пятерней приглушил его свист / С тобой не случилось бы то же!» [Там же. С. 160]. Илья Муромец также сравнивает песни пришельца и свист Соловьяразбойника традиционная этимологическая магия, характерная для фольклора, когда при сопоставлении двух явлений черты одного переносятся на другое. Так и Илья Муромец, актуализируя и акцентируя смысловое значение «свист», пытается лишить песню-заговор-предсказание вербальной силы, образности и осмысленности слова. Однако ответ богатыря не пугает чужеземца и не прерывает предсказаний о трагической судьбе русичей. Следующим пытается остановить «незнакомого певца» Алеша Попович. Он предполагает его зооморфную природу: «Стой! молвит Попович, хоть дюжий твой рост, / Но слушай, поганая рожа: / Зашла раз корова к отцу на погост, / Махнул я ее через крышу за хвост Тебе не было бы того же!» [Там же]. Однако и его попытка угадать сущность иноземца ошибочна, и предложенная возможность изгнания пришельца богатырский бросок инородца «со страшной рожей» за пределы Руси также оказывается недейственной.
Дальнейшая песнь змея Тугарина по-прежнему основана на заклятияхзаговорах («И с честной поссоритесь вы стариной, / И, предкам великим на сором, / Не слушая голоса крови родной, / Вы скажете: «Станем к варягам спиной, / Лицом повернемся к обдорам!» [Там же. С. 161]). Слова чужестранца восходят к фольклорной и сказочной формуле (она известна БабеЯге, потом ее подслушивает добрый молодец: «Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом»), открывающей дверь в избушку на курьих ножках проход или в мир земной, или в мир потусторонний.
Последним пытается остановить «неведомого певца» Добрыня Никитич, который предполагает и угадывает хтоническую, змеиную природу чужестранца («Стой! молвит, поднявшись, Добрыня. не смей / Пророчить такого нам горя! Тебя я узнал из негодных речей: / Ты старый Тугарин, поганый тот змей, / Приплывший от Черного моря! / На крыльях бумажных, ночною порой, / Ты часто вкруг Киева-града /Летал и шипел, но тебя не впервой / Попотчую я каленою стрелой / Ой ладо, ой ладушкиладо!» [5. Т. 1. С. 161]). С момента как определена сущность «неведомого певца», магическое средство борьбы с ним найдено и применено: речь богатыря выдержана по аналогии с южнославянскими весенними заклинательными формулами изгнания «гадов». В статье А.А. Плотниковой «Весенние заклинательные формулы изгнания «гадов» у южных славян» отмечается, что «формулы одна из разновидностей обрядовых текстов». Она «сопровождает» в «определенные календарные праздники те или иные ритуально-магические действия, направленные на защиту людей, дома, хозяйства от воздействия нежелательных природных явлений, от нападения диких зверей, появления вредных насекомых и пр.» [16. С. 319]. Данные «формулы» могут рассматриваться «как жанровые разновидности фольклорных текстов, обладающие устойчивой структурой, традиционным набором варьирующих сюжетов, семантическим единством персонажного и предметного рядов» [Там же. С. 319-320]. «Заклинательные формулы» против гадов приурочены «у южных славян к самым разным весенним праздникам: началу весны (1.03/14.03), первым трем (девяти) дням марта, празднику Сорока мучеников (9.03/22.03), Благовещению (25.03/07.04), Лазаревой субботе (за неделю до Пасхи) и др.» [Там же. С. 320].
По поверьям южных славян, в день Благовещения вылезают змеи, и если они заползли в дом или во двор, то это «плохое предвестие» [17. С. 387].
Пир Владимира «средь могучих бояр» происходит не в княжеских палатах, а «над светлым Днепром», «близ стольного Киева-града». Природная составляющая пира, вне города, вне дворцов и теремов, позволяет предположить, что действие происходит в один из обозначенных праздников (так как их частотность в мартовские, апрельские, майские дни довольно высока). Пир Владимира «над Днепром» со всем народом, дружиной, боярами явно сакрализован и должен проводиться в значимые, ритуальные, праздничные дни.