Особая роль в славянских формулах изгнания «гадов» отводилась устрашителям змей, это были святые (св. Иеремия, св. Николай, св. Лазарь), персонифицированные образы праздников (Баба Марта, Лазарица, Благовец), иногда разбойники, татары и т.д. [16. С. 321-322]. В балладе А.К. Толстого эта роль отводится Добрыне Никитичу. Возникает вопрос: почему не сильнейшему богатырю Илье Муромцу или хитрейшему Алеше Поповичу? Во-первых, и это обозначено большинством исследователей, Добрыня змееборец, что отмечено также и в тексте А. К. Толстого («... но тебя не впервой / Попотчую я каленою стрелой ...» [5. Т. 1. С. 161]). «Подвиг уничтожения змея один из основных подвигов его», считает В.Я. Пропп в работе «Русский героический эпос» [13. С. 182]. Во-вторых, как отмечает ученый в той же работе, «он обучен чтению и письму», «прекрасный певец и играет на гуслях», «владеет искусством... разумной речи, беседы: «Умение владеть внешними формами жизни вытекает у Добрыни из самой сущности его характера. Это умение делает его особенно пригодным для дипломатических поручений... Добрыня великолепный образец того, что русские осознавали себя высококультурным народом и этой культурой гордились» такую характеристику Добрыне Никитичу дает В. Я. Пропп [13. С. 185]. Эти качества героя закрепляют за ним роль главного «оппонента» змею Тугарину (особо отметим владение словом, пение и «змееборчество»). Конечно, указанные характеристики в балладе А.К. Толстого не обозначены, они больше угадываются из былинных составляющих образа богатыря. Однако, и это естественно, писатель, давая в первой редакции название своему произведению «Былина», учитывал и включал в образ своего героя заложенное героическим эпосом (тем более что писатель избегает прежде всего былинной гиперболизации и героизации, что не связано с отмеченными качествами Добрыни Никитича).
Сюжет заклинаний изгнания «гадов» содержит и картину расправы над змеями: их рубят, режут, колют, наматывают на мотовило и т. д. Во всех описанных случаях используется режуще-колющее оржие: сабля, железное мотовило и т. д.). Добрыня угрожает змею Тугарину также похожим оружием «каленою стрелой», что выдержано в духе славянских формул изгнания «гадов». Кстати, именно так обернувшегося «неведомого певца» называет и князь Владимир («Тьфу гадина! молвил Владимир и нос / зажал от несносного смрада. Чего уж он в скаредной песне не нес, / Но, благо, удрал от Добрынюшки пес, / Ой ладо, ой ладушки-ладо!» [5. Т. 1. С. 161]).
Еще одной отличительной чертой весенних заклинательных формул изгнания «гадов» у южных славян является заключительная финальная часть, в которой змеи оказываются в водной стихии («Убегайте, змеи, ящерицы, вот разбойники, будут вам резать головы, будут бросать вас в воду»; «Иеремия у село, змия у море»; «Иеремия в поле, гонит змей в море»; «Наше поле широкое, ваше море глубокое; все змеи убежали, только одна осталась, и та сдохла» [16. С. 319, 332, 337, 362]). Особенно часто повторяется такое направление «гадов» в водную субстанцию при обращении к святому Иеремии. Отметим, что есть и другие варианты наказания змеи огнем, с помощью сабли, палицы и т. д. Известны подобные отгонные заклинания и у восточных славян, которые, по мнению А. А. Плотниковой, «направлены преимущественно на домашних насекомых-паразитов» [Там же. С. 341].
В балладе А.К. Толстого змей Тугарин приплывает от Черного моря и изгоняется в Днепр («И начал Добрыня натягивать лук, / И вот на потеху народу, / Струны богатырской послышавши звук, / Во змея певец перекинулся вдруг / И с шипом бросается в воду» [5. Т. 1. С. 161]). Впервые в стихотворном произведении появляется и мета «богатырский», давая оценку подвигу Добрыни. Струне А.К. Толстой уподобляет тетиву лука, «скаредной песне» змея Тугарина отвечает боевая песня русского оружия. «Изгнание гада» сопровождается улюлюканьем и смехом русского народа, наблюдающего, как «змей, по Днепру расстилаясь, плывет» [Там же. с.163]. Завершающая часть баллады слово Владимира, однако главное не только в вере князя, что «годину невзгод» «Русь победно пройдет» [5. Т. 1. С. 163]. Главное, отмечены коренные основы русской ментальности, без которых распадется славянская общность и государство: вольность, единство княжьего и народного слова, древнее русское вече как основа русской державности, сила духа и сила мощи, соединившиеся в союзе русских и варягов, честь и русское честное слово. Именно поэтому в авторском восприятии и князь Владимир ассоциируется с богатырем («Пирует Владимир со светлым лицом, / В груди богатырской отрада...» [Там же]).
Таким образом, в балладе «Змей Тугарин» воссозданы коренные основы славянского этноса и охранительные родовые формулы-обереги, магически скрепляющие единство русской, славянской державности. Богатыри же выступают носителями не только боевого духа, но и тайных знаний «волшбы-оберега», восходящих к мудрости предков.
Утверждать, что А.К. Толстой знал весенние заклинательные формулы и с точностью воплотил их в стихотворном произведении, было бы большим преувеличением. Однако мифологизация материала привела к тому, что оказались возможны идентификация и опознание основных устойчивых структур, традиционного набора обрядовых текстов в балладе «Змей Тугарин».
В произведения А.К. Толстого, воплотившие архетип богатырства, входят и баллады о сватовстве «Алеша Попович» и «Сватовство». Былины о сватовстве, выборе невесты одни из наиболее древних в фольклоре. Очевидно, А.К. Толстой выстраивал индивидуальную мифологию в соответствии с некоторыми тенденциями развития героического эпоса.
Характеризуя былины о сватовстве, литературоведы делают выводы: «Богатырь, побежденный любовным порывом, в эпосе не может изображаться как герой в собственном смысле этого слова» [12. С. 123]. Очевидно, поэтому большинство былин о сватовстве завершаются несчастливо. Богатыри нарушают предначертанность своей судьбы: они воплощение надличностной государственной энергии, и любая попытка найти себя в интимно-личностной сфере обречена на провал. Так, и для Дуная, и Михайло Потыка, и для других героев брак и женитьба приводят к смерти самих богатырей (некоторых, правда, спасают «крестовые братья»), их невест или жен. Именно это дало возможность В.Я. Проппу сделать обобщение: «Герои русского эпоса жен себе не ищут, но они их находят, встречают; эти встречи представляют собой «рок» таких героев и кончаются глубоко трагично»; «Из борьбы за невесту сватовство и женитьба в русском эпосе превращаются в борьбу против невесты» [13. С. 114, 117]. Богатыри понимают свое предназначение, когда в некоторых вариантах былин на придорожном камне они (как Добрыня) читают надпись: «Кто налево пойдет тому женату быть», то обычно их рассуждения выдержаны в духе: «Не богатырская это доля женатым быть!» Даже двух защитников русской земли Добрыню Никитича и Илью Муромца, которые, казалось бы, избежали несчастливой доли, связанной с женитьбой, все же «рок» сватовства настигает (так, жена Добрыни Никитича, обманутая Алешей Поповичем, едва не выходит за него замуж, это приводит к ссоре богатырей и с трудом удается избежать смертельного поединка между ними; Илья Муромец вступает в бой со своим сыном Сокольником). То, что А.К. Толстой в своих балладах учитывал былинную «табуированность» сватовства, женитьбы, любовных похождений богатырей, подтверждает и его стихотворение «Илья Муромец». Главный герой произведения «дедушка Илья» бросает упрек молодым богатырям князя Владимира в чрезмерном увлечении интимными чувствами: «Без меня других довольно: / Сядут полон стол! / Только лакомы уж больно, / Любят женский пол! Все твои богатыри-то, / Значит, молодежь, / Вот без старого Ильи-то/Как ты проживешь! / Тем-то я их боле стою, / Что забыл уж баб, / А как тресну булавою, / Так еще не слаб!» [5. Т. 1. С. 203].
В балладах «Сватовство» и «Алеша Попович» А.К. Толстого любовное взаимное чувство органично сочетается с майским пробуждением природы в первом произведении и буйством летних запахов и цветений во втором.
Балладное, психологическое, выразившееся во всеохватывающем чувственном начале, превалирует. И все же богатырское также воплощено в произведениях. Однако для писателя героическое скорее потенциальная возможность, а не реализовавшееся качество.
В балладе «Сватовство» главные герои Чурило Пленкович и Дюк Степаныч известны и по киевскому циклу былин. Хотя в произведении А.К. Толстого они именуются богатырями (первый раз в представлении ведущих песенный напев сказителей («Тут с них лохмотья спали, / И, светлы как заря, / Два главные предстали / Пред ним богатыря;), а второй раз в самохарактеристике персонажей («Зане твоих издавна / Мы любим дочерей! / Отдай же их, державный, / За нас, богатырей!» [Там же. С. 216, 218]), но в былинах они героических деяний не совершают, а скорее выделяются богатством, нарядностью, пригожеством. Да и в балладе А.К. Толстого главный подвиг в их трактовке любовный («Армянских двух царевен / Отвергли мы любовь» [Там же. С. 218]). Произведение А.К. Толстого построено на игре со свадебными старинными обрядами, проникнуто весенними любовными чувствами, описанием элегантности интерьера, щегольских одежд персонажей. Все отмеченное настолько превалирует в балладе, что полностью вытесняет богатырское как деяние, подвиг, борьбу с врагом. Поступок героев произведения А.К. Толстого совершенно противоположен и выбору, сделанному былинным Добрыней Никитичем (он отказывается жениться на племяннице князя Владимира Забаве Путятишне после спасения ее от змея, а балладные Чурило Пленкович и Дюк Степанович, наоборот, сватаются к дочерям киевского правителя).
В подобном ключе построена и баллада «Алеша Попович» А.К. Толстого. В произведении описывается зарождение и развитие любовного чувства героя и похищенной им царевны. Рост интимного начала в балладе сопровождается летним пейзажным обрамлением и дивным пением Алеши Поповича под аккомпанемент «звонких гуслей». Главный герой три раза именуется богатырем (два раза автором, один раз в самохарактеристике). Даже в балладном развитии такая оценка мотивирована: песней и игрой на гуслях побеждена природа («Погремок, пестрец и шильник, / И болотная заря / К лодке с берега нагнулись / Слушать песнь богатыря» [5. Т. 1. С. 223]). Однако собственно богатырские атрибуты отходят на «второй план» оружие брошено под ноги, а за плечами, где воины носят лук, гусли: «За плечами видны гусли, / А в ногах червленый щит, / Супротив его царевна/ Полоненная сидит» [Там же. С. 220].
Баллады «Сватовство» и «Алеша Попович» настолько исполнены интимной атмосферы безмятежности, спокойствия и умиротворенности, что параллельно вдруг возникает ощущение тревоги и предчувствие зарождающихся катаклизмов. Так, упоминание стрекоз в балладе «Алеша Попович» явно отсылает к стрекозам из стихотворения «Где гнутся над омутом лозы», заманивающим ребенка в смертельную глубину омута («Он же к ней: Смотри, царевна / Видишь там, где тот откос, / Как на солнце быстро блещут / Стаи легкие стрекоз? / На лозу когда бы сели, / Не погнули бы лозы; / Ты же в лодке не тяжеле / Легкокрылой стрекозы» [Там же. С.221]). В этот же контекст «включается» и память былинного жанра о несчастливой судьбе богатырей, вовлеченных в интимно-личностную сферу любовных переживаний.
Если в балладах «Сватовство» и «Алеша Попович» концепция угасания богатырства на Руси получила подтекстное, косвенное воплощение, то в произведениях «Чужое горе», «Илья Муромец» А.К. Толстой уже тенденциозно обозначил причины, из-за которых «перевелись» богатыри на родной земле.
Необходимо отметить, что подобный финал отражен и в былине «Отчего перевелись богатыри на святой Руси», имеющей несколько вариантов. Не акцентируя внимание на различиях, отметим, что причина «окаменения» богатырей, уничтоживших иноземное войско, в их вызове-похвальбе, которую они бросают «силе нездешней». Дальше следует наказание: или христианские святые, или ожившие мертвые татары оттесняют богатырей в горы, где они и превращаются в каменные изваяния.
Подобную похвальбу позволяет себе и безымянный богатырь в балладе «Чужое горе» А.К. Толстого («В лесную чащу богатырь при луне / Въезжает в блестящем уборе; / Он в остром шеломе, в кольчатой броне / И свистнул беспечно, бочась на коне: / Какое мне деется горе!» [Там же. С. 156]). Уже после хвастовства-похвальбы герой именуется не богатырем, а «витязем». А в ответ на похвальбу персонажа, отрицающего возможность воздействия горя на его судьбу, тут же сзади у него за спиной и усиживаются поочередно три горя («горе Ярослава», «татарское горе», «Ивана Васильевича горе»). По мнению исследователя С. В. Козловского, «похвальба, рассматриваемая вне пира, происходит вне общества, она не легитимна потому, что не поддерживается обществом, и вследствие этого ставит хвастающего вне закона, считается направленной против сил природы, а потому является недопустимой» [18. С. 128]. Очевидно, традиция героического эпоса в изображении похвальбы богатыря оказалась востребована и включена в авторскую мифологию, транслируясь через культурные коды и в его баллады, воплотившие образы былинных богатырей и архетип богатырства. Литературоведы, обращавшиеся к этому стихотворению, отмечают грехи русской истории в понимании А. К. Толстого: княжеские междоусобицы; татарское иго; самовластие Иоанна Грозного. Именно эти три горя и одолевают богатыря, мотивируя его превращение в витязя («И как я без боя попался в полон? / Чужое, вишь, горе тащить осужден, / Чужое прошедшее горе!» [5. Т. 1. С. 157]). Однако значимы не только переломные для истории России события, а реакция на них богатыря-героя. Он не борется с персонифицированными воплощениями русского национального горя, а подчиняется, везет чуждую, несчастливую для Руси силу, поступая не по-богатырски. Важным, акцентирующим сильную позицию выступает и поэтика названия. Для витязя русское горе представляется «чужим». Богатырь, равнодушный к бедам родной земли, богатырь, пасующий перед враждебными для Руси силами, пусть и сверхъестественного происхождения, неспособный на подвиг, лишается звания защитника Отечества, силы и духа богатырства, по концепции А.К. Толстого. В балладе «Илья Муромец» автор фиксирует ослабление идеальной киевской государственности. Дух неволи, несвободы, появления поколения молодых богатырей, отринувших верность державе и заменивших ее на вассальную верность князю Владимиру, изгнание старых русских богатырей, воплощением которых является Илья Муромец, причины, разрушившие золотой век Древней Руси.
Если баллады «Сватовство», «Алеша Попович», «Илья Муромец», «Чужое горе» А.К. Толстого фиксируют угасание богатырства на Руси, то стихотворение «Богатырь» воссоздает образ антибогатыря, полную противоположность тому, что воплощали Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович. Сюжет этого произведения аллегоричен: по «русскому славному царству на кляче разбитой» разъезжает богатырь, угощающий всех «даровым вином». И хотя выглядит он не по-богатырски («Покрыт он дырявой рогожей, / Мочалы вокруг сапогов, / На брови надвинута шапка, / За пазухой пеннику штоф»), автор два раза, в начале и в конце произведения, называет его богатырем. Очевидно, это мотивировано той любовью, с которой его встречает русский народ («Встречает его с хлебом-солью, / Честит его русский народ» [Там же. С. 146]). В стихотворении описывается победоносное шествие этого богатыря по Руси, он нигде не встречает сопротивления, завоевывая и подчиняя мужиков и баб, солдат, живописцев, хлебопашцев, повытчиков, оккупируя русское пространство («Где кляча ударит копытом, / Там тотчас стоит и кабак» [Там же. С. 149]). В стихотворении создается символический образ пьяной Руси, затопленной винной рекой («Рекою бушует вино, / Уносит деревни и села / И Русь затопляет оно» [Там же. С. 140]). И в общем пьяном угаре лжебогатырь не боится быть опознан, открывая свой лик лик смерти, обрушившейся на Россию: «И гордо на кляче гарцует / Теперь богатырь удалой; / Уж сбросил с себя он рогожу, / Он шапку сымает долой: / Гарцует оглоданный остов, / Венец на плешивом челе, / Венец из разбитых бутылок / Блестит и сверкает во мгле. / И череп безглазый смеется: Призванье мое свершено! / Недаром же им достается / Мое даровое вино» [Там же. С. 150].
Богатырство одна из энергий, составляющих ценность и целостность России, и его исчезновение из русской жизни приводит к пустоте, заполняемой лжебогатырством, богатырем-самозванцем. Оборотной, противоположной стороной русского богатырства оказывается водочный дурман и образ смерти, впечатавшийся в русскую ментальность. И только возвращение духа и силы истинного богатырства способно изжить эту эмблему-знак мертвенности из народной жизни.
Следует отметить, что на образ из стихотворения «Богатырь» могла оказать воздействие поздняя былина «московского периода» «Василий Пьяница и Батыга» («Василий Игнатьевич и Батыга»). Соотнесенность пьянства и богатырства должна была показаться А.К. Толстому, ненавидевшему «московский этап» развития истории, «уродливой», характерной для «позднейших великорусских былин» [Там же. Т. 4. С. 476]. Авторская индивидуальная мифология и преобразовала образ богатыря-пьяницы в образ раздающего «даровое вино» русским людям скелета верхом на кляче, сопровождаемого текстуальной пометой-обозначением «богатырь». Если обратиться ко времени создания баллад и стихотворений, воплотивших архетип богатырства, то наиболее плодотворным для А.К. Толстого является период с 1866 по 1871 г. Именно тогда были написаны «Чужое горе» (1866), «Змей Тугарин» (1867), «Песня о походе Владимира на Корсунь» (1869), «Укушуйник» (1870), «Поток-богатырь» (1870), «Илья Муромец» (1871), «Сватовство» (1871), «Алеша Попович» (1871). В 1840-е гг. было создано стихотворение «Курган», в 1849 г. «Богатырь». В более ранних по дате публикации произведениях реальность, описанная А.К. Толстым, приближена к XIX в.