У столика всего один стул, Рори уступает его ей, а сам присаживается рядом на корточки, расстегивает рюкзак и достает папку с пометкой: «Асбест. Клинические случаи: симптоматика».
— А какое отношение…
— Терпение. Я все думал о том письме, которое мы с тобой нашли. Оно ведь было среди документов по асбесту, так? Внизу хранится куча документов по асбесту, в основном от групп правозащитников за последние несколько лет. Я решил порыться в более старых документах и кое-что нашел: эти документы датируются примерно тем же периодом, как и та папка, которую я отдал тебе в прошлый раз. Думаю, они просто случайно попали в разные коробки. Смотри, что я отыскал! — победоносно заявляет Рори, листая страницы профессиональными движениями пальцев, и достает прозрачный пластиковый конверт.
У Элли замирает сердце — там два пожелтевших конверта. Тот же почерк, тот же адрес: абонентский ящик в почтовом отделении на Лэнгли-стрит.
— Ты прочитал их?
— Я что, кажусь тебе образчиком терпения и выдержки? — ухмыляется он. — Конечно прочитал.
— Можно посмотреть?
— Давай.
Первое письмо озаглавлено «Среда»:
Я понимаю, ты боишься быть неправильно понятой, но, поверь мне, тебе нечего бояться. Да, той ночью в «Альберто» я вел себя как дурак и всегда буду вспоминать свою выходку со стыдом, но причиной послужили вовсе не твои слова, а то, о чем ты промолчала. Дженни, разве ты не понимаешь, что я вижу лучшее во всем, что ты говоришь и делаешь? Но человеческое сердце, как и природа, страшится пустоты. Я глупый, неуверенный в себе человек, поэтому мне остается только раз за разом убеждать себя в том, что наши отношения имеют глубокий смысл, хотя мы не знаем, к чему они приведут нас. Мне просто необходимо услышать, что для тебя это так же важно, как и для меня: точнее, что наша любовь и для тебя важнее всего на свете.
Если мои слова повергают тебя в трепет, предлагаю тебе более простой вариант. Просто напиши мне одно слово: «да».
На втором письме стоит дата, но нет обращения. Почерк узнаваем, но неаккуратный, как будто автор писал в спешке, мало задумываясь над формой.
Клянусь, я не собирался больше писать тебе. Но прошло шесть недель, а лучше мне не становится. Вдали от тебя — в тысячах миль от тебя — мне не становится легче. Я думал, что исцелюсь, если меня больше не будет мучить твоя близость, если я перестану каждый день видеть единственную женщину в мире и понимать, что она никогда не станет моей. Но я ошибался: стало еще хуже. Будущее кажется мне серой, пустынной дорогой.
Я не знаю, что и зачем пытаюсь сказать тебе, моя милая Дженни. Наверное, просто хочу, чтобы ты знала: если ты хоть на секунду засомневаешься в том, что приняла правильное решение, то мои двери всегда открыты для тебя.
Если же ты чувствуешь, что сделала верный выбор, то, по крайней мере, я хочу, чтобы ты знала: где-то на этом свете есть человек, который любит тебя, который видит, какое ты сокровище, какая ты умная и добрая. Этот человек всегда любил тебя и, к сожалению, судя по всему, будет любить тебя всегда.
Твой
Б.
— Дженни, — повторяет Рори. — Она не ушла к нему, — говорит он, не дождавшись какой-либо реакции от Элли.
— Да, ты был прав…
Рори хочет сказать что-то еще, но выражение ее лица заставляет его замолчать.
— Не знаю почему, — вздыхает Элли, — но мне стало очень грустно.
— Но теперь у тебя есть ответ. И есть подсказка, как найти ее, если ты и правда хочешь написать эту статью.
— Дженни… Этого маловато, — задумчиво произносит она.
— Все письма лежали в папках с документами по асбесту. Возможно, она как-то с ним связана. Думаю, тебе стоит просмотреть обе папки. Вдруг еще какую-то зацепку найдешь.
— Ты прав, — соглашается Элли, берет у него папку и, осторожно убрав письма в пластиковый конверт, кладет все в сумочку. — Спасибо тебе огромное. Я знаю, у тебя сейчас и так дел по горло. Спасибо.
Рори пристально разглядывает ее, как будто сканируя файл в поисках нужной информации. «А вот Джон всегда смотрит на меня с виновато-ласковым выражением лица, как будто постоянно просит прощения за то, кем мы друг другу приходимся».
— Ты и правда расстроилась.
— Да ладно… Просто, как всегда, надеялась на хеппи-энд, — вымученно улыбается она. — Почему-то решила, что ты нашел какое-то доказательство счастливого конца этой истории…
— Не принимай так близко к сердцу, — беря ее за руку, говорит он.
— Ой, да мне все равно, честное слово! — резко отвечает она. — Просто статью всегда лучше заканчивать на оптимистичной ноте, сам понимаешь. Мелисса может и не захотеть, чтобы я писала эту статью, когда узнает, что они расстались, — продолжает Элли, убирая челку с глаз. — Ты же ее знаешь: «Ну-ка, давайте пободрее! Наши читатели и так перегружены всякими ужасами из раздела новостей».
— Ну вот, я испортил тебе день рождения! — кричит он ей в ухо, пока они идут обратно к столику по шумному бару.
— Не переживай! — кричит она в ответ. — Довольно логичное завершение дня.
— Поехали с нами, — берет ее за локоть Рори. — Мы собираемся на каток. Кое-кто не смог присоединиться, так что у нас как раз есть лишний билет.
— На каток?
— Поехали, будет весело.
— Мне тридцать два года. И ты предлагаешь мне поехать на каток?
— Ну и что? — недоверчиво смотрит на нее он. — Да ладно, мы проследим, чтобы ты не упала со своих ходунков, старушка, — понимающе кивает он.
— Я почему-то думала, что на каток ходят только дети, ну, в крайнем случае — подростки…
— Да, мисс Хоуорт, а с воображением-то у вас так себе. Допивайте свое вино и собирайтесь, отлично проведем время. Если, конечно, у вас нет других, более важных планов.
Элли хватается за телефон, борясь с искушением включить его, но вдруг понимает, что ей совершенно не хочется читать очередные сообщения с извинениями. Не хочется, чтобы остаток вечера был окрашен отсутствием Джона, его словами, тоской по нему.
— Если я сломаю ногу, то тебе в ближайшие шесть недель придется возить меня на работу и с работы.
— Интересно, машины-то у меня нет. А если я тебя на закорках носить буду, сойдет?
Рори совершенно не в ее вкусе: саркастичный, слегка грубоватый, возможно, на пару лет младше. Зарабатывает, скорее всего, намного меньше, чем она, и до сих пор снимает квартиру с друзьями. Да у него, наверное, даже водительских прав нет. Но это лучшее, на что она может рассчитывать в четверть седьмого в собственное тридцатидвухлетие, а Элли довольно прагматична и гордится этим.
— А если я упаду и кто-то проедется мне по пальцам, будешь сидеть за моим компьютером и печатать под диктовку.
— Для этого и одного пальца хватит. И еще, кстати, носом можно. Ох уж эти мне журналистки, тоже мне, примадонны! Эй, ребята, допиваем! В билетах написано, что надо быть на катке в половине.
По дороге домой от метро Элли понимает, что бока у нее болят вовсе не от катания, хотя в последний раз она так много падала, когда училась ходить, а оттого, что два часа почти без перерыва она смеялась. Катание на коньках оказалось веселым занятием: сделав первые неуверенные шаги по льду и не упав, она ощутила редкое удовольствие от полного погружения в простую физическую активность.
Рори катался хорошо, как и большинство его друзей.
— Мы ездим сюда каждую зиму, — сказал он, махнув рукой на освещенный фонарями временный каток, притаившийся среди офисных зданий. — Лед заливают в ноябре, мы обычно выбираемся раз в две недели. Перед этим неплохо немного выпить, так легче расслабиться. Ну, давай! Расслабь руки-ноги. Немножко наклонись.
Он ехал перед Элли спиной вперед, протягивая ей руки, чтобы она могла схватиться за него, и безжалостно смеялся, когда она падала. Хорошо, что на его месте не оказался Джон. Ей было ровным счетом наплевать, что подумает о ней Рори, а вот с Джоном она бы все время думала, не покраснел ли у нее нос от холода.
А еще она все время думала бы о том, во сколько ему надо уходить.
— Спасибо, — благодарит она Рори, когда они подходят к ее дому. — День как-то с утра не задался, зато я прекрасно провела вечер.
— Но я же испортил тебе день рождения этим письмом…
— Переживу.
— Кто бы мог подумать? У Элли Хоуорт есть сердце.
— Не верь всяким сплетникам.
— Знаешь, а ты ничего, — заявляет он, и в глазах пляшут смешинки, — для стреляного воробья.
Ей хочется спросить у него, что он имеет в виду: каток или что-то другое, но она боится услышать ответ, поэтому просто отвечает:
— А ты само очарование.
— А ты… — Он осекается и оглядывается, бросая взгляд в сторону метро.
На минуту Элли думает, не пригласить ли его зайти, но тут же отбрасывает эту мысль. Ее голова, ее квартира, ее жизнь принадлежат Джону, а для этого мужчины там просто нет места. Возможно, он нравится ей, но скорее как брат сестре, жаль вот только, что он довольно симпатичный. Рори снова пристально вглядывается в ее лицо, и она пугается, не прочитает ли он ее мысли.
— Мне пора, — говорит он, кивая в сторону друзей, которые ждут его у метро.
— Да-да, спасибо еще раз.
— Без проблем. Увидимся на работе. — Он целует ее в щеку, поворачивается и быстрым шагом идет к метро.
Элли смотрит ему вслед с неожиданной грустью, но потом отворачивается, поднимается по лестнице и достает из сумочки ключи. «Ничего-ничего, сейчас я перечитаю новое письмо, разберусь с этим документами, поищу новые подсказки — в общем, с пользой проведу остаток вечера, я ведь умею правильно направлять энергию». Но тут кто-то берет ее за плечо, и она, вскрикнув, подпрыгивает от неожиданности.
На одну ступеньку ниже стоит Джон с бутылкой шампанского и нелепым огромным букетом под мышкой.
— Меня тут нет, — загадочно говорит он. — Я в Сомерсете, читаю лекцию для группы писателей, большинство из которых начисто лишены таланта, а один к тому же неисправимый зануда. Можешь сказать что-нибудь, — подбадривает он задыхающуюся от удивления Элли, — только не говори «уходи».
Она молчит. Джон ставит шампанское и цветы на ступеньку, обнимает ее, целуя теплыми губами, и шепчет:
— Просидел в машине полчаса, не меньше… Уже испугался, что ты вообще сегодня домой не придешь…
Элли постепенно оттаивает, роняет сумку, прижимается к нему, ощущая его кожу, его вес, его размер. Он гладит теплыми руками ее холодное с мороза лицо.
— С днем рождения, — повторяет он, наконец выпуская ее из объятий.
— Сомерсет? — с безумной надеждой в голосе спрашивает она. — Значит…
— На всю ночь.
Сегодня Элли исполняется тридцать два года, а ее любимый мужчина пришел к ней с шампанским и цветами и собирается провести всю ночь в ее постели.
— Ну так что, можно войти? — спрашивает он.
Она слегка хмурится, словно говоря: «Ну что за вопрос!», берет цветы, шампанское и поднимается по лестнице.
18
Во вторник буду занят. Если честно, мне не особенно хочется с тобой встречаться.
Мне кажется, лучше написать тебе об этом сейчас, чем встретиться и тут же договориться, что больше этого делать не стоит, — как-то обидно.
Мужчина — женщине, по электронной почте
— Элли, можно тебя на пару слов? — Холодный голос Мелиссы, доносящийся из-за стеклянной двери кабинета, жестоко возвращает ее к реальности.
— Конечно, — вежливо улыбаясь, отвечает она. Элли ставит сумку под стол, волосы еще слегка влажные. Всего полчаса назад она приняла душ, и мысли ее еще очень далеко отсюда. На столе кто-то оставил для нее кофе — он едва теплый, наверное, давно принесли. Под стаканчиком с кофе записка: «Ну что, Джейн Торвил, [22] пообедаем?» Но сейчас у нее нет времени думать об этом. Она быстро снимает пальто и заходит в кабинет редактора, с ужасом замечая, что Мелисса не торопится сесть. Элли скромно опускается на краешек стула и ждет, пока редактор медленно обойдет стол и сядет в кресло. На Мелиссе черные вельветовые джинсы и черный свитер с высоким горлом, выгодно подчеркивающий рельеф мышц на руках и животе, — наверное, она каждый день по несколько часов занимается пилатесом. Образ дополняют «авторские украшения», по выражению стилистов из отдела моды, хотя Элли кажется, что этим словом теперь называют любые украшения слишком большого размера.
Мелисса тихонько вздыхает и смотрит на нее своими ярко-фиолетовыми глазами. Наверное, носит цветные контактные линзы. Глаза точно того же оттенка, что и «эксклюзивные» бусы.
— Элли, мне неприятно говорить с тобой об этом, но ты меня вынуждаешь…
— О чем?
— Сейчас без четверти одиннадцать.
— Ах да, просто я…
— Наш отдел, конечно, считается самым демократичным во всей редакции «Нэйшн», но мне казалось, что мы договорились: мои сотрудники должны быть на местах не позднее без четверти десять.
— Да, я просто…