чехов и киркегор о любви-воспоминании
Татьяна Борисовна Зайцева, к. филол. н., доцент
Кафедра русской литературы
Магнитогорский государственный университет tbz@list.ru
В статье впервые выявляется и анализируется типологическое сходство художественно-философских концепций романтической любви-воспоминания в произведениях Чехова и Киркегора, основанное, по мнению автора, на близости их представлений об эстетическом и этическом способе существования. Автор статьи рассматривает и существенные различия взглядов Чехова и Киркегора, касающиеся их отношения к официальному христианскому браку.
Ключевые слова и фразы: художественная философия; экзистенциализм; эстетическая и этическая стадия жизненного пути; концепция романтической любви-воспоминания; двоемирие; разрыв между идеалом и реальностью; любовь-долг; брак.
чехов киркегор любовь брак
CHEKHOV AND KIERKEGAARD ABOUT LOVE-MEMORY
Tat'yana Borisovna Zaitseva, Ph. D. in Philology, Associate Professor
Department of Russian Literature
Magnitogorsk State University tbz@list.ru
The author for the first time reveals and analyzes the typological similarity of the artistic-philosophical conceptions of romantic love-memory in the works of Chekhov and Kierkegaard, which is based, according to the author's opinion, on the similarity of their ideas about the aesthetic and ethical way of existence, and considers significant differences of Chekhov and Kierkegaard's views concerning their attitude to official Christian marriage.
Key words and phrases: artistic philosophy; existentialism; aesthetic and ethical stage of living way; conception of romantic love-memory; two worlds; gap between ideal and reality; love-duty; marriage.
Художественная философия Чехова, как подчеркивает В. Б. Катаев, «несводима к философским суждениям, логическим тезисам», и именно это обстоятельство сближает Чехова с философамиэкзистенциалистами [5, с. 70]. Изящная литература, не теряя своего изначального предназначения и специфики, становится способом экзистенциального философствования, начиная с датского писателя Сёрена Киркегора, который, будучи блестящим оригинальным мыслителем, оставил заметный след и в истории европейского искусства слова.
Обращение к теме «Чехов и Киркегор» имеет под собой серьезные типологические основания. Например, С. Г. Бочаров обратил внимание на то, что «в европейской философии Кьеркегор возник на фоне Гегеля как философского “генерала”. Чехов в русской литературе явился на фоне Толстого и Достоевского» [1, с. 335]. Среди точек притяжения философии Киркегора и художественного представления жизни Чехова нужно особо отметить вопрос о любви.
В небольшой повести Киркегора «Повторение» (жанр этого произведения ученые устанавливают поразному: от новеллы, автобиографии до философского трактата) исследуется поэтическая любовь юноши, которую Константин Констанциус, автор-псевдоним и персонаж «Повторения», определяет как любовьвоспоминание. «Мой юный друг влюбился искренно и глубоко, и все-таки он готов был сразу начать переживать свою любовь в воспоминании. В сущности, значит, он уже совсем покончил с реальными отношениями к молодой девушке» [6, c. 28].
Воспоминание -- неотъемлемый атрибут любви вообще, поскольку влюбленный готов переживать чувство, захватившее его, снова и снова, но только в любви-воспоминании психологическое время устремлено в прошлое, а реальный предмет любви уходит на второй план, поскольку мешает отойти от действительности на безопасное для идеала расстояние.
Любовь-воспоминание ярко характеризует всех киркегоровских эстетиков, но сложнее и колоритнее проявляется у поэтических натур, поэтов и художников. В основе подобной любви лежит романтический взгляд на мир, романтическое «двоемирие» и осознание романтическим героем собственной неповторимой исключительности. По словам современного философа, романтики рассматривали возлюбленную «как момент в их собственном внутреннем мире <…>, не сделав попытки трансцендировать, то есть не пережить в воображении, а обрести в реальности другое “я”, другую личность» [2, с. 128]. Сила и бессилие такой идеальной любви в аспекте ее отношений с реальностью чрезвычайно занимали датского философа, который сам отказался от брачной жизни ради жизни духовной и свой трагический разрыв с Региной Ольсен оценивал как необходимую жертву с ее стороны и «условие идеализации потерянной любви» [7, с. 21] со своей стороны. Чем больше Регина жила в его памяти, тем больше она «умирала» в реальном мире.
В другом произведении («In Vino Veritas») Константин Констанциус, выступая с речью на банкете, участники которого высказывают различные точки зрения на любовь и брак, подчеркивает огромную роль любвивоспоминания в духовной жизни мужчины: «Благодаря женщине в жизнь приходит идеальное. И кем был бы мужчина без него? Многие мужчины благодаря девушке стали гениями, иные из них благодаря девушке стали святыми. Однако никто еще не стал гением благодаря той девушке, на которой женился; поступив так, он сможет стать лишь финансовым советником. Ни один мужчина не стал поэтом благодаря девушке, на которой женился, ибо посредством этого он становится лишь отцом. Никто еще не стал святым с помощью девушки, полученной в жены, ибо кандидат в святые не получает в жены никого; когда-то он мечтал о своей единственной возлюбленной, но не получил ее. Точно так же кто-то стал гением, героем, поэтом -- благодаря девушке, которая не досталась ему в жены... Или, быть может, кто-то все же слышал о человеке, который стал поэтом благодаря своей жене? Женщина вдохновляет, покуда мужчина не владеет ею» [Цит. по: 10, с. 107].
Любовь-воспоминание становится предметом размышлений Киркегора и в его первой книге «Или-или».
Ссылаясь на одного из авторов этого труда, Константин Констанциус замечает (с некоторыми оговорками), что «единственная счастливая любовь -- это любовь-воспоминание или любовь, ставшая воспоминанием» [6, с. 21], что согласуется с письмом самого Киркегора к возлюбленной Регине: «Мгновение не покровительствует нам. Что ж, тогда предадимся воспоминанию. Это ведь моя стихия, воспоминания мои вечно свежи…» [Там же, с. 166].
Персонажи «Или-или» -- безымянный автор «Афоризмов эстетика» и герой «Дневника обольстителя» Йоханнес -- подчеркивают внеисторичность, вневременность любви-воспоминания, ее связь с вечностью: «Когда я вспоминаю какие-нибудь житейские отношения, они уже достояние вечности и временного значения не имеют» [8, с. 30]. «Вечный смысл любви заключается именно в том, что влюбленные как бы рождаются друг для друга в самый момент возникновения их любви» [Там же, с. 127]. Чтобы любовь не потеряла свою поэтичность, ее надо уметь сделать «абсолютной мистерией, поглощающей все историческое и реальное» [Там же, с. 126]. Пошлая и скучная альтернатива такой любви, по убеждению Йоханнеса, -- женитьба, удел заурядных натур.
В «Афоризмах эстетика» киркегоровский эстетик обнаруживает противоречивость и двойственность любви-воспоминания, которая и прекрасна и губительна своим равнодушием к действительности: «По-моему, нет ничего пагубнее воспоминаний. Если какие-нибудь житейские обстоятельства или отношения переходят у меня в воспоминания, значит, самые отношения уже покончены. <…> Жить воспоминаниями -- нельзя и представить себе ничего выше этой жизни: никакая действительность не может так удовлетворить, наполнить человека, как воспоминание; в воспоминании есть такая “действительность”, какой никогда не имеет самое действительность» [Там же, с. 30].
Романтическая любовь-воспоминание для киркегоровских героев, мир поэтических грез и фантазий -- это отражение и источник эстетического в бренном мире, в постромантической действительности. Как замечательно выразился (правда, по другому поводу) литературовед Эролл Дэрбах, «это мечта экзистенциального значения, которая игнорирует реальность до тех пор, пока способна держать ее на расстоянии» [4, с. 25].
Отношение самого Киркегора к любви-воспоминанию, как уже видно из вышесказанного, далеко не однозначно: страстное упоение, наслаждение эстетическим для романтика неразрывно связано с наслаждением своей личностью, эгоизмом, нередко с пренебрежением моралью (как в случае с Йоханнесомобольстителем) и в конечном итоге несерьезностью в смысле неистинности существования.
Во многом изображение любви-воспоминания в произведениях Чехова перекликается с концепцией
Киркегора. Эпиграф рассказа «На пути» отсылает читателя к стихотворению Лермонтова «Утес». «След» от случайной встречи останется в душах обоих героев как воспоминание о любви, как любовь-воспоминание, которая могла быть, но не осуществилась, поскольку с самого начала перешла в мир высоких окрыляющих мечтаний. Для Лихарева любовь-воспоминание об умной чуткой девушке стала возможностью простить самому себе «неудачи, старость, бездолье» [14, т. V, с. 477] и продолжить жить. Для Иловайской, которая вынужденно погружена в обременительные хлопоты о большом имении, любовь-воспоминание к хорошему, но несчастному человеку, бросающемуся от одного увлечения к другому в поисках смысла, неразрывно соединилась с поэтическим открытием мира божия как «фантастичного, полного чудес и чарующих сил». Любовь, оставшаяся в воспоминании, стала для девушки новым пониманием жизни человеческой как «прекрасной, поэтической сказки, в которой нет конца» [Там же, с. 474], в которой даже человеческое горе эстетизируется, и потому что оно человеческое, звучит музыкой, дарит наслаждение [Там же, с. 475].
Известное высказывание Чехова: «Русский человек любит вспоминать, но не любит жить» [Там же, т. VII, с. 64], - перекликается с фразой из его записных книжек: «Мы всё только говорим и читаем о любви, но сами мало любим» [Там же, т. XVII, с. 30]. Любовь-воспоминание нередко остается в сфере мыслей, идей, не просто недовоплощается в реальной жизни, но и бежит от реальной жизни.
Любовь-воспоминание присуща прежде всего чеховским героям, которых в критике нередко называли «тургеневскими» персонажами. Например, В. Г.Короленко говорил о Лихареве: «Чехов очень верно наметил старый тип Рудина в новой шкуре, в новой внешности, так сказать». Критик Н. Ладожский считал, что в рассказе «На пути» «перед читателем вырастает фигура русского Дон-Кихота, пожалуй, Рудина и вспыхивает и угасает любовь к нему хорошей девушки» [Цит. по: Там же, т. V, с. 674].
Сцена прощального свидания в рассказе «Верочка» действительно напоминает сцену свидания Рудина и Натальи Ласунской у Авдюхина пруда. Огнев, чеховский человек на рандеву, у которого, как у тургеневского Рудина, склонность к умственным упражнениям преобладает над сердечными порывами, так же, как тургеневский герой, проявляет слабость и нерешительность и не может найти в «своей душе даже искорки» любви к девушке, которая, очевидно, нравится ему, но, увы, только как «милый образ» [Там же, т. VI, с. 78]. Поэзия и эмпирическая реальность для героя оказываются несводимыми полюсами жизни, и потому ему не удается попытка, «подзадоривая себя воспоминаниями, рисуя насильно в своем воображении Веру» [Там же, с. 81], обрести нечто большее и реальное, чем «следы памяти» [Там же, с. 70]. Автор явно иронизирует по поводу восторженного высказывания расчувствовавшегося молодого человека: «В жизни ничего нет дороже людей!» [Там же, с. 71]. На самом деле, дороже Огневу оказываются воспоминания об этих людях. Характерна композиция рассказа, который выстроен как «воспоминание в воспоминании», как своеобразная «матрешка воспоминаний».
Рассказ начинается предложением «Иван Алексеевич Огнев помнит…» [Там же, с. 69], и уже из этого помнит, из воспоминания о печальном свидании с Верочкой и неудачной попытке возвращения, извлекаются более ранние воспоминания героя о чудесных днях, проведенных в гостеприимном N-ском уезде, и его воспоминания о будущем, когда герой предвкушает, о чем и как будет вспоминать он лет через десять. И неслучайно настоящее время глагола «помнит», на котором настаивает автор и которое обозначает повторяющееся действие. Герой был прав, что «от этих встреч не остается ничего больше, кроме воспоминаний» [Там же, с. 70], но ошибся в том, что, обратившись в воспоминание, «все это <…> утеряет для него навсегда реальное свое значение» [Там же], поскольку милые образы со временем не потускнели и продолжают жить в сознании, может быть, ярче, чем раньше. Иван Алексеевич Огнев помнит.
Изображение несбывшейся любви, оказавшейся с самого начала в ловушке воспоминаний, в рассказе «Верочка» подготавливает любовную историю художника из рассказа «Дом с мезонином» и может послужить одним из объяснений психологических мотивов поведения этого героя.
Заметно перекликаются начала обоих рассказов. Первая фраза «Дома с мезонином» так же, как и «Верочки», указывает, что перед читателем рассказ-воспоминание: «Это было 6-7 лет тому назад, когда…» [Там же, т. IX, с. 174]. Знакомство Огнева с ленивой тихой и покойной жизнью «радушных Кузнецовых» началось весной и закончилось теплым лунным августовским вечером. «Ласки хороших людей, природа и любимый труд» [Там же, т. VI, с. 73], «серебряные звуки» [Там же, с. 74] птичьего пения, чудные запахи, загадочные белые туманы, лунный свет на садовых аллеях, бесконечные ночные споры, море наливки, узкий мостик со столбиками -- все это послужило великолепными декорациями для маленькой драмы чеховского героя и, в конце концов, полученные впечатления, как об этом и мечтал сам Огнев, вылились в «хороший слиток золота» [Там же, с. 75] его воспоминаний. Первая встреча художника с Лидой и Женей состоялась тихим летним вечером, душным от запаха хвои, в золотых закатных лучах солнца, когда пела иволга. Пейзаж пронизан светлым и печальным мотивами минувшего (старые аллеи елей и лип, старушка иволга, прошлогодняя листва, заходящее солнце) и пронзительной красоты, недолго обитающей в бренном мире, но вечно живой во сне воспоминаний. «На миг на меня повеяло очарованием чего-то родного, очень знакомого, будто я уже видел эту самую панораму когда-то в детстве» [Там же, т. IX, с. 175]. «Мне показалось, что и эти два милых лица мне давно уже знакомы. И я вернулся домой с таким чувством, как будто видел хороший сон» [Там же]. Вся атмосфера способствует появлению на свет новых поэтических впечатленийвоспоминаний художника и возникновению его любви, в самый момент своего рождения явившейся именно как любовь-воспоминание.