Отдавал ли отчет своим чувствам сам художник, знал ли, в кого был влюблен на самом деле: в Женю, которая любила его, или в Лиду, которая его не любила? Воспоминания о сестрах идут рука об руку, неслиянно и неразлучно. Испытывая «тихое волнение, точно влюбленный», чеховский герой жаждет говорить не о Жене или о Лиде, ему «хотелось говорить про Волчаниновых» [Там же, с. 182]. Для любви-воспоминания не столь важен предмет, на кого она обращена, потому что ее роль -- служить дверью в идеальный мир, свободный от всего сиюминутного и наносного.
Вот только поведениеи образ жизни (не прекрасный внешнийоблик!) Лиды, которая постоянно, может быть, ненамеренно, но настойчиво, даже агрессивно, возвращает художника к «трезвому, будничному настроению» [Там же, с. 190], не соответствуют романтическому (усадебному идеалу) и поэтическому любовному настроению художника. И чувства героя сосредотачиваются на милой, открытой навстречу мечтам и любви Жене.
Художник, давно не испытывавший вдохновения, благодаря влюбленности рождается вновь как творец. И желание творить возвращается к художнику не только от общения с Женей, но и от того прекрасного эстетического целого, той усадебной поэзии, частью которой она является. «Нас до ворот провожала Женя, и оттого, быть может, что она провела со мной весь день от утра до вечера, я почувствовал, что без нее мне как будто скучно и что вся эта милая семья близка мне; и в первый раз за всё лето мне захотелось писать» [Там же, с. 182]. И чем больше поэтических впечатлений дарит любовь, тем богаче становится королевство воображения, тем меньше художник ощущает себя чужим в этом идеальном мире: «Я нравился Жене как художник, я победил ее сердце своим талантом, и мне страстно хотелось писать только для нее, и я мечтал о ней, как о своей маленькой королеве, которая вместе со мною будет владеть этими деревьями, полями, туманом, зарею, этою природой, чудесной, очаровательной, но среди которой я до сих пор чувствовал себя безнадежно одиноким и ненужным» [Там же, с. 188-189]. «Девушка имела для него громадное значение: она превратила его в поэта, а себе тем самым подписала смертный приговор как возлюбленная» [6, с. 30], - оценивал подобную ситуацию Константин Констанциус.
Может быть, не такой уж бессмысленный вопрос задавал современник Чехова: «Ведь Пензенская губерния не за океаном, а там, вдали от Лиды, он беспрепятственно мог бы сочетаться с Женею узами брака» [Цит. по: 14, т. IX, с. 495-496]? Свободная от обыденности романтическая любовь-воспоминание и узы брака -- две вещи несовместные. И, охарактеризовав художника «эротоманом» [Цит. по: Там же, с. 496], критик Скабичевский тоже невольно попал «в точку». Любовь-воспоминание всегда пронизана тонким изысканным чувственно-эротическим ароматом.
«Чеховизмом в миниатюре» назвал А. Голомб короткий рассказ «Шуточка», подчеркивая его типичность в смысле тематико-психологических особенностей чеховского творчества и манеры письма. Анализируя поэтику рассказа, исследователь, сам того не подозревая, обнаруживает в главных персонажах «Шуточки» черты эстетического мировосприятия по Киркегору: не только любовь рассказчика к Наденьке совершенно не стремится перейти границы воспоминания, но и сама героиня создает творческую «контролируемую фантазию», пронизанную эротическими мотивами. В ее любви-воспоминании «наслаждение и разочарование сливаются воедино» [3, с. 126], а отстраненность от реального человека достигает апогея: место влюбленного в мечте девушки занимает ветер. А. Голомб отмечает: «В данной ситуации “ветер” превращается в кодовое слово, обозначающее иллюзию, галлюцинацию, особо развившееся аудио эротическое искусство переживания» [Там же, с. 127].
Апофеоз любви-воспоминания в прозе Чехова -- рассказ «О любви». Здесь мы увидим все классические приметы любви, которую переживает и юный романтик в книге Киркегора «Повторение».
Заметим, что монолог Алехина во многом направлен на достижение публичного «театрального» эффекта. Это вполне естественно для рассказчика, не желающего ударить в грязь лицом перед редкими слушателями. Алехин преподносит Буркину и Ивану Иванычу искреннюю, но всё же только одну из возможных, собственную версию случившегося, отточенную со временем в его воспоминаниях и размышлениях, а потому слегка аффектированную, поэтически отшлифованную, что обнаруживает в герое черты «эстетика» в киркегоровском смысле.
В рассуждениях Алехина о вариантах развития любовных отношений явно слышны литературные, тургеневские ноты. У чеховского героя сложилось представление об идеальной любви и ее, так сказать, «атрибутах», целая концепция любви, во многих отношениях романтическая. Будничности Алехин противопоставляет возвышенное чувство, которое продолжается долго и счастливо, не сталкиваясь с низменными проявлениями обыденности, чувство, которое гармонирует с жизнью духа, проявляющейся в занятиях наукой или искусством, или служении благородному делу, в духе Инсарова. Герой идеального любовного романа представляется Алехину личностью непременно выдающейся, неординарной -- т.е. героем романтическим в исключительных обстоятельствах. Это Рудин, оказавшийся на баррикадах.
Герой проживает одновременно в двух мирах -- сфере идеального, хранимой им «робко и ревниво»
[14, т. X, с. 72], и в скучной реальности, которая открыта посторонним, в которой есть только каждодневный утомительный быт, но нет и намека на героические баррикады.
Идеальное представление о любимой женщине не было ничем омрачено для Алехина лишь в начале их знакомства, когда впечатления от встречи с прекрасной, обаятельной, умной, доброй женщиной сливались для чеховского героя с воспоминаниями о матери, о детских привязанностях, тайнах, ощущениях: он «почувствовал в ней существо близкое, уже знакомое, точно это лицо, эти приветливые, умные глаза я видел уже когда-то в детстве, в альбоме, который лежал на комоде у моей матери» [Там же, с. 69]. Вспомним, что с воспоминаний о детстве начиналась и любовь художника в «Доме с мезонином».
Любовь-воспоминание Алехина также овеяна легким манящим чувственным флером, на который намекают тонкие эротические детали: «Мы сидели в креслах рядом, плечи наши касались, я молча брал из ее рук бинокль и в это время чувствовал, что она близка мне, что она моя, что нам нельзя друг без друга» [Там же, с. 73].
Для чеховского героя осуществление романтической любви изначально невозможно, немыслимо практически, но возможно, мыслимо лишь в сфере воспоминаний. «Затем всё лето провел я в Софьине безвыездно, и было мне некогда даже подумать о городе, но воспоминание о стройной белокурой женщине оставалось во мне все дни; я не думал о ней, но точно легкая ее тень лежала на моей душе» [Там же, с. 69], -- признается Алехин, желая донести до своих слушателей необычность, высокость, бесплотность своей романтической любви. До самого конца чеховский герой не решится отказаться от этой идеальной, почти в духе Платона, легкой тени и «овеществить» ее как реальную, земную женщину, которая порой бывает усталой, раздражительной и может «лечиться от расстройства нервов» [Там же, с. 73]. Символично, что после объяснения Анна Алексеевна и Алехин едут рядом, в соседних купе, но, на самом деле, бесконечно далеко друг от друга, заключенные каждый в своем купе, как в разных мирах. Мир воспоминаний и реальность расходятся окончательно.
Так же, как для юного киркегоровского мечтателя, для Алехина обрести возлюбленную в реальности, а не в воображении, совместить идеальное чувство с реальностью оказывается не только невозможно, но и не нужно. «Она стала частью его существа, и память о ней была вечно свежа» [6, с. 30], - как выразился о подобной ситуации киркегоровский персонаж.
Авторское отношение к любви-воспоминанию в творчестве Чехова неоднозначно. «Любовь. Или это остаток чего-то вырождающегося, бывшего когда-то громадным, или же это часть того, что в будущем разовьется в нечто громадное, в настоящем же оно не удовлетворяет, дает гораздо меньше, чем ждешь» [14, т. XVII, с. 77]. С. Г. Бочаров назвал эту запись «романтической на свой чеховский лад философией» [1, с. 337]. Важно заметить, что интерес Чехова сосредоточен на настоящем, поскольку здесь и сейчас закладывается будущее и определяется способность человека быть. «Свой чеховский лад», на наш взгляд, проявляется именно в неоднозначном отношении к романтической любви, игнорирующей настоящую действительность. И в целом для Чехова свойственен, скорее, анти-романтический взгляд на любовь-воспоминание, иронический модус изображения романтической любви, отнюдь не исключающий представления об онтологической значимости любви вообще.
В «Доме с мезонином» в изображении чувств художника преобладают лирические ноты, неслучайно сам Чехов в одном из писем признается: «У меня когда-то была невеста... Мою невесту звали так: “Мисюсь”.
Я ее очень любил. Об этом я пишу» [14, с. 103]. Однако по отношению к Алехину автор явно ироничен и заметно от него дистанцирован. Любовь-воспоминание не делает Алехина, самого обычного человека, творцом (если не считать его умения увлечь рассказом своих слушателей), не дарит вдохновение, хотя и дает ему некоторое отдохновение от хозяйственных забот в мире мечтаний. Рассказ «О любви» -- третья часть «маленькой трилогии», разоблачающей разного рода «футляры» человеческой жизни. Ирония автора проявляется в том, что «футляром» для человека может оказаться все, что угодно, даже любовь, если она старательно избегает реальности.
Двойственное, даже ироническое отношение к любви-воспоминанию (не лишенное и самоиронии) сближает Чехова с Киркегором. Любовь-воспоминание киркегоровского и чеховских героев демонстрирует явный «разрыв между внутренним миром поэтических фантазий и реальным процессом жизни, когда первый лишен реальной силы, а второй -- серьезного смысла» [9, с. 585].
Опираясь на идеи Киркегора, Пауль Тиллих, философ-экзистенциалист XX века, приходил к выводу о том, что «для нашего отношения к культуре характерна эстетическая отстраненность, делающая эрос двусмысленным. <…> Двусмысленность культурного эроса -- в отстраненности от выраженных им реальностей, и, следовательно, в исчезновении экзистенциального участия и конечной ответственности. Крылья эроса становятся крыльями бегства. Культура используется безответственно» [12, с. 156].
Датский философ считал, что любовь-воспоминание характеризует прежде всего эстетическую стадию жизненного пути и противостоит любви-долгу, реализуемой на этической стадии. О последней Киркегор проповедует в «Деяниях любви»: «Если вы хотите быть совершенным в любви, стремитесь выполнить этот долг в любви, любите человека, который перед вами, любите таким, каким его видите, со всеми его недостатками и слабостями; любите его, когда он целиком изменился, даже когда он вас больше не любит, но, быть может, не хочет уйти или полюбить кого-нибудь еще, любите, каким вы его видите, когда он предает вас или отворачивается от вас» [11, c. 80]. Любовь-долг, или любовь-деяние, требует от человека духовной зрелости.
Любовь-воспоминание балансирует на грани иллюзии или самообмана. Однако и Киркегор и Чехов знают силу и важность такой любви, которая служит отражением или знаком настоящего чувства, способного осуществиться в реальности. «То, что мы испытываем, когда бываем влюблены, быть может, есть нормальное состояние. Влюбленность указывает человеку, каким он должен быть» [14, т. XVII, с. 14], - убеждает Чехов в записных книжках. «Усиленное вспоминание -- вечное выражение зарождающегося чувства, знак истинной любви» [6, с. 29], - уверяет киркегоровский герой. Об этом ярко свидетельствует, например, рассказ Чехова «Дама с собачкой», герои которого проходят сначала испытание любовью-воспоминанием, а затем и любовью-деянием, являющей попытку человека слить воедино идеальное с реальным.
«Жизнь -- это актуальное бытие, а любовь -- движущая сила жизни. В этих двух положениях выражена онтологическая природа любви. Без любви бытие не становится актуальным. Она побуждает все, что есть, стать большим, чем оно есть. Жизнь обретает свою природу в человеческом опыте любви», - подчеркивает Пауль Тиллих [12, с. 149].
По Киркегору этическая любовь, или любовь-долг, любовь-деяние, должна воплощаться в христианском браке, основанном на выборе нравственного долга, хотя конфликт между эстетикой и этикой в творчестве датского мыслителя до конца останется непреодоленным.
В произведениях же Чехова неоднократно демонстрируется, что брак в современной ему форме утратил свое изначальное духовное наполнение (связанное с религиозными убеждениями) и перестал удовлетворять идеалам личностной любви. Содержание брака уже не только не соответствует заповедям апостола Павла, но и противоречит им. Неслучайно рассказ «О любви» начинается с истории Пелагеи и Никанора, иронически характеризующей современное состояние брака, парадоксальность и запутанность ситуации. «Так как он был пьяница и буйного нрава, то она не хотела за него замуж, но соглашалась жить так. Он же был очень набожен, и религиозные убеждения не позволяли ему жить так; он требовал, чтобы она шла за него, и иначе не хотел, и бранил ее, когда бывал пьян, и даже бил» [14, т. X, с. 66]. Красивая Пелагея интуитивно чувствует, что ее иррациональная любовь не только не соответствует устоявшейся форме, но и не нуждается в ней, поскольку брак с буйным пьяницей чреват официальным закрепощением и неизбежным бесконечным страданием. Повар Никанор, напротив, стремится строго придерживаться «обездушенной» формы («буквы» брака), забывая об изначальном сакрально-символическом статусе мужа в браке, как его толковал апостол: «муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее» (Еф. 5, 22-25).
Гуров и Анна Сергеевна, герои рассказа «Дама с собачкой», любят друг друга вне брака, «как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках» [Там же, c. 143]. Личностная любовь свободно выбирает этические обязательства, но лишена признанной этической формы. «Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?» [Там же]. Гуров и Анна Сергеевна бьются над разрешением этого неразрешимого вопроса, «и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается» [Там же]. Официальный брак, связывающий людей отношениями несвободы и подавляющий личность, предстает в чеховских произведениях не просто привычной устаревшей формальностью, но становится атрибутом внешнего мира, отражением невыносимых пут безличной социальной реальности, которая воспринимается чеховскими героями как аналог дурной бесконечности, всесильного Ничто, поглощающего человеческое «Я».