Дворулица: перезапуск периферии постсоциалистического города
А.А. Шляховая, Р.А. Дохов
Cегодня понимание того, какой город считается удобным для жизни, во многом подчинено определенному стандарту, требующему, чтобы по улицам приятно было ходить пешком, на площадях кипела жизнь и на каждом углу можно было бы выпить капучино [Кормье, 2013]. Культ такого стандарта -- культ центра -- формирует предвзятое отношение к иным типам городских сред и с трудом признает возможность других видов городского образа жизни [Оже, 2017]. В то же время образ «традиционного» города, поддерживаемый культом, предполагает сосуществование разных типов пространств, рассчитанных на множество способов времяпрепровождения. Система различных по своим предназначениям и свойствам пространств дает возможность общественной жизни города состояться на множестве различных уровней [Гутнов, Глазычев, 1990].
Понимание самой сути общественных пространств сегодня претерпевает изменения. Программы благоустройства как одно из средств достижения идеала призваны приближать мегаполисы к известному образу liveablecity, вместе с тем, к сожалению, часто размывая идентичность городских сред и сокращая огромное разнообразие сценариев поведения в городе. Стремление сделать открытые городские пространства насыщенными и привлекательными для всех нередко превращает их в слишком людные и небезопасные. Такие места начинают восприниматься скорее как неудобные и нежелательные, а со временем могут прийти к маргинализации и упадку. Образ(ы) публичного пространства сегодня.
Идею трансформации «публичности» и изменений в восприятии жителями крупных городов общественных пространств, возникшую еще в начале ХХ в., и сегодня продолжают развивать социологи и философы. Один из ранних примеров -- эссе об отчужденности в городе, написанное Г. Зиммелем [2002] в 1903 г. Значительно позже, в Америке 1960-х, роль эмоциональной связи человека с городским пространством стала одной из важных тем для книг К. Линча [1982], Дж. Джекобс [2011] и Р. Сеннета [2016]. В разговорах о городской среде сегодня не обойтись без термина placemaking (создание мест) [Schneekloth, Shibley, 1995], приверженцы которого предлагают наделять городские места индивидуальным значением и понимают место (place) как материализованную в конкретной локации общественную память. Вместе с тем все чаще встречаются рассуждения о том, что статичное городское место теряет свою актуальность, а возможность движения становится первостепенной ценностью для современного мобильного горожанина [Урри, 2012]. Этим, возможно, объясняется и нежелание общаться, испытываемое в тесных, переполненных людьми городских пространствах [Пан- ченков, 2012].
Рассуждения о невозможности возникновения общения в открытом, людном и просматриваемом пространстве встречаются и в «Падении публичного человека» Р. Сеннета [2002]. Одним из необходимых условий общительности он называет возможность человека дистанцироваться от персонального наблюдения со стороны и наличие ощутимых преград между собой и другими, то есть некую долю приватности в общем городском пространстве, за отсутствие которой часто критикуют районы свободной планировки и массового жилого строительства. Уже в 1980-х годах советские архитекторы и теоретики средового подхода писали [Гутнов, Глазычев, 1990] о необходимости восстановления в городской среде пространственных переходов от личного к всеобщему. О неспособности всеобщего (общедоступного) пространства породить социальное взаимодействие сегодня говорит и философ Б. Гройс [2012].
Тем не менее идея современного благоустройства по-прежнему подчинена определенному стандарту успешного общественного пространства: оно должно быть заполнено кафе и магазинами, а магазины, в свою очередь, людьми [Кормье, 2013]. Иллюстрацией унифицированной оценки служат бесчисленные рейтинги «самых удобных для жизни» [The world's most live ablecities, 2016],«самых пешеходных» [The 10 mostwalkable cities..., 2017],«самых лучших для жизни» [Theworld's10 bestcities., 2017]городов. Преобразования городских общественных пространств начинаются, как правило, с центральных районов, что нередко усиливает разрыв между качеством среды центра и окраин. Территории жилых районов, неизбежно составляющие большую часть тела крупных городов, продолжают оставаться разобщенными и неосмысленными, несмотря на то, что именно эта повседневная среда определяет качество жизни большей части городского населения. Их критика происходит в терминах культа центра и не признает самостоятельной ценности повседневной жилой среды.
Особенности постсоциалистических трансформаций городской среды
Исследователи [Hirt, 2012] выделяют пять основных особенностей социалистического города по сравнению с капиталистическим:
1) компактная пространственная структура (отсутствие одноэтажных пригородов и наличие панельных многоэтажных жилых районов);
2) неэкономичное использование пространства (неоправданно больше публичные здания);
3) излишняя обеспеченность административными и производственными функциями при сильном недостатке торговых (в 1990 г. в Москве на душу населения приходилось в 3 раза меньше торговых площадей, чем в Берлине [Tosics, 2005]);
4) пониженное социальное разнообразие и слабая сегрегация [Kulu, 2003];
5) крайняя строгость и обезличенность типовых архитектурных решений, недостаток разнообразия планировок и стилей [Sxelenyi, 1996].
Анализируя постсоциалистические трансформации городов Центральной и Восточной Европы, исследователи [Stanilov, 2007] акцентируют внимание на особой роли планировочной (микрорайонной) структуры, разительно отличающейся по своему влиянию на городские социальные процессы от западноевропейской. Созданные в расчете на директивное распределение объектов сферы услуг города по-разному адаптировались к капиталистической экономике, и важную роль в вероятности успеха играла адаптация стратегий к особенностям городской среды [Haussermann, 1996], ключевым процессом которых была приватизация зданий и земли.
Л. Сикора и С. Бузаровски [Sykora, Bouzarovski, 2012] выделают три последовательных трансформации, преобразивших постсоциалистические города Восточной Европы:
— институциональная (выборные власти, приватизация, либерализация цен на недвижимость и землю);
— социальная (интернационализация, перестройка структуры экономики, рост имущественного расслоения, культурный постмодерн, неолиберальные городские политики);
— городская (коммерциализация центров городов, регенерация старых кварталов, субурбанизация пригородов).
Полнота выполнения каждого этапа влияет на эффективность дальнейшего процесса преобразования «городской фабрики».
Исследователи отмечают неравномерность процесса постсоциалистической трансформации даже в пределах Москвы. Если масштабная джентрификация привела к элитизации центра [Badyina, Golubchikov, 2005; Махрова, Татаринцева, 2006], то периферийные районы остаются неинвестированными, исключая концентрацию крупных торговых центров в прилегающей к МКАД полосе [Rudolph, Brade, 2005]. Опережающий рост ближайших пригородов города [Golubchikov, Phelps, 2011] дополнительно усиливает негативные эффекты районов внутренней периферии между ТТК и МКАД. Возникают представления [Каганский, 2018] об этой зоне как о «внутренней колонии» Москвы, вовсе не обладающей чертами города, хотя и имеющей потенциал к развитию центральных функций. Вместе с тем авторы констатируют переход Москвы де-факто к неолиберальной городской политике [Bьdenbender, Zupan, 2017; Махрова, Голубчиков, 2012], сосредоточенной на достижении экономической эффективности города без оглядки на возможные социальные последствия.
Периферия Москвы как постсоциалистический объект.
Основные вызовы
Вопрос преобразований уже сложившихся жилых районов касается множества городов, где имела место «свободная планировка», застройка по микрорайонному принципу или применение укрупненных строительных кварталов. Москва -- не исключение.
Ряд исследований московской периферии, среди которых «Механика Москвы» [Пузанов, Степанцов, 2015], «Археология периферии» [2013], позволили не только выявить масштаб и значимость окраинных районов для города, но и четко сформулировать их особенности и проблемы.
Связанность
Доля дорог и проездов в общей массе городских территорий за пределами Садового кольца составляет около 14%, за границей ТТК -- всего 6% против необходимых 20-30% (рис. 1). Абсолютное большинство этих и без того недостаточных связей сложно назвать «улицами» в значении пространства для человека и общественной жизни [Гутнов, Глазычев, 1990]. Часто слишком крупный масштаб дорог и приоритет автомобильного движения мешают им стать пространствами коммуникации, а прерывистый и не приспособленный для использования фронт еще сильнее отдаляет от статуса «улицы» [Улица: транзитная зона..., 2015]. Это приводит к крайне низкой пешеходной связности и мешает цельности и непрерывности в осознании города.
Рис. 1. Плотность улично-дорожной сети Москвы
архитектурный город постсоциалистический
Низкая плотность улично-дорожной сети на периферии провоцирует и низкую плотность распределения потенциальных публичных пространств, если понимать под этим улицы и нанизывающиеся на них площади, скверы и «третьи места». Вдобавок недостаточное количество улиц за пределами Садового кольца означает и отсутствие активного уличного фронта на большей части территории города.
Рыхлость
Ситуация усугубляется характером застройки. Ткань московской периферии состоит из крупных градостроительных единиц, намного превышающих по размеру кварталы центральной части города (рис. 2). Кварталы периферии отличаются низкой плотностью застройки и слабо считываемой пешеходом структурой внутреннего пространства: дома нарочито уведены от пешеходных и автомобильных артерий, заслонены зелеными насаждениями, отсутствуют ярко выраженные улицы с первыми этажами, занятыми торговыми и социальными функциями, точки торговли и услуг рассеяны по территории слишком большого квартала и визуально изолированы. Все это затрудняет потенциальным клиентам поиск нужных им магазинов или пунктов услуг (eyetraffic) и лишает малый и средний бизнес возможности получить необходимый по объему поток клиентов, а значит, быть жизнеспособным [Косарева и др., 2013]. Все это приводит к низкой функциональной и событийной насыщенности жилой среды.
Рис. 2. Габариты и плотность застройки кварталов: центральная часть города и московская периферия
Другое следствие неструктурированное внутреннего пространства жилых кварталов за пределами центра -- отсутствие внятных границ между публичной и приватной, частной и общественной зонами. Неразмежеванность участков в городе приводит к отсутствию базы для налога на землю, что затрудняет создание механизма, позволяющего городскому бюджету усваивать ренту [Косарева и др., 2013]. Рыхлое и гомогенное пространство окраин воспринимается преимущественно как «ничье», что негативно сказывается на качестве городской среды и приводит либо к запустению и запущенности открытого пространства, либо к часто разрушительным случаям точечного уплотнения [Shoshin, 2010].
Дисбалансы
Еще одной важной особенностью Москвы является огромный дисбаланс в распределении населения, социальной и коммерческой инфраструктуры по территории города. Площадь исторического центра, ограниченного Садовым кольцом, составляет около 5% площади Москвы, остальные 95% -- жилые районы, в среднем в 3 раза менее обеспеченные розничными услугами [Косарева и др., 2013]. Здесь проживает около 90% горожан, 63% -- редко выезжают в центр чаще одного раза в неделю [Новиков и др., 2013], вероятно потому, что, как молодые семьи с маленькими детьми, не испытывают потребности в его сверхнасыщенной среде или, как пенсионеры и школьники, не всегда могут или хотят покинуть пределы своего района. Это означает, что около 8 млн москвичей почти все свое время проводят в среде, не до конца отвечающей их потребностям и не совсем приспособленной для комфортной повседневной жизни. Рыхлость, недостаточная связанность и следующие за ними дисбалансы затрудняют возникновение на окраинах города общественной жизни, что лишь увеличивает разрыв в значимости периферии и центра для горожан [Habidatum, 2014].
Масштаб и чувство причастности
Другая важная причина неспособности открытых пространств за пределами центра стать аккумулятором социальных связей -- масштаб. Слишком большие проспекты и площади хорошо подходят для демонстраций, но не могут стать местами активной коммуникации [Гутнов, Глазычев, 1990; Утехин, 2013]. Чрезмерный простор и «ничейность» пространства периферии препятствуют развитию у горожан чувства причастности к месту своей повседневной жизни.
Значимость размера и исключительного содержания городского «места» хорошо раскрывается еще в фильме Уильяма Уайта [White, 1980], ставшего итогом длительного проекта по изучению социальной жизни небольших городских пространств. А. Гутнов [1984] рассуждал о нехватке и необходимости в городе интимных, наполненных конкретным социальным содержанием, индивидуализированных пространств на примере типовых жилых районов Москвы. Тем же проблемам посвящен ряд более современных исследований по когнитивной урбанистике и сценарному проектированию городской среды [Крашенинников, 2014; 2017].