УДК 124.5
Экзистенциально-психологический потенциал метафоры как инструмента понимания в философии М.К. Мамардашвили ("Лекции о прусте")
Петрык Янина Юрьевна, к. филос. н.
Кубанский государственный университет, г. Краснодар
В данной статье на основе «Лекций о Прусте» М. К. Мамардашвили анализируются «базисная метафора» «внутреннего путешествия» и «производные» метафоры «второго рождения», «вечного возвращения», «интермиттенции сердца», которые философ считает самыми продуктивными в описании «духовного поиска» и становления личности. В ходе анализа выявляется экзистенциально-психологический потенциал метафоры как инструмента выражения индивидуального восприятия мира и решения собственных жизненных задач.
Ключевые слова и фразы: базисная метафора; производная метафора; экзистенциальная метафора; герменевтика; философия М. К. Мамардашвили.
метафора личность мамардашвили
In the article on the basis of “Lectures on Proust” by M. K. Mamardashvili the author analyzes the “basic metaphor” of “innerjourney” and the “derivative” metaphors of the “second birth”, “everlasting return”, “heart intermittence”, which the philosopher considers the most productive in the description of “spiritual search” and a personality's formation. As a result of the analysis, the existential and psychological potential of the metaphor as a tool of the expression of the individual perception of the world and the solution of one's own problems in life is identified.
Key words and phrases: basic metaphor; derivative metaphor; existential metaphor; hermeneutics; philosophy of M. K. Mamardashvili.
Постулируемый в XX веке «необычный» стиль философствования предполагал использование особенных инструментов для экспликации философских смыслов. Метафора, как одно из подобных «особенных» средств, обрела свою научную легитимность в прошлом веке и стала полноправной частью языка философии. Обладая большими эвристическими возможностями, используя широкие ассоциативные комплексы, метафора упрощала процесс понимания философского текста, не примитивизируя его. Роль метафоры в современной философии не сводилась к простой остенсивной функции: метафора не являлась простой иллюстрацией идей, за ней очень часто закреплялась объяснительная функция «прояснения» существующих идаже порождения новых философских смыслов. Поэтому обилие современных теорий метафоры может быть организованно на основе выявления двух основных тенденций в понимании их функции: семантической и прагматической, в контекстах которых уместно делать выводы о различии в природе метафор. Семантическая линия состоит в признании того факта, что эффектом метафоры является образование смысла, а феномен метафоризации рассматривается как способ смыслообразования. Противолежащая ей прагматическая тенденция характеризуется сведением эффекта метафоризации к эстетической роли красоты или изящества текста и принципиальной невозможности созидания нового смысла в рамках метафизических конструкций. Однако общим основанием и существенной содержательной чертой метафоры, как таковой, является её богатый экзистенциально-психологический потенциал, благодаря которому на основе суггестии, обладая особой лаконичной выразительностью, метафора эксплицирует «личное знание», наделяя отвлеченные понятия жизненным содержанием, делая понятными и «близкими» человеку, воплощая индивидуальное суждение о непосредственно воспринимаемой реальности, способствуя его обновлению и развитию. Активизируя интенциональный аспект понимания, метафора обращается к внутреннему, жизненному опыту человека, характеризуя не определенный уровень знания субъекта, а работу сознания, то есть особое состояние сознания преобразующего мир «по законам духа». Подобный эвристический потенциал метафоры был широко востребован в философии М. К. Мамардашвили.
Увлеченный проблемой понимания, М. К. Мамардашвили, чьё философское наследие трудно назвать «стандартным», «отвлеченно-схоластическим теоретизированием» на заданные темы [3, c. 8], активно опираетсяна метафору. Метафора импонирует специфическому способу изложения материала самим философом иявляется действенным способом постижения истины. В работе «Лекции о Прусте» М. К. Мамардашвили недает четкого определения метафоры, не структурирует представление о ней, и не выявляет возможных её классификаций (впрочем, не в этом состоит его основная цель), но имплицитно утверждает её высокий когнитивно-эмотивный статус. М. К. Мамардашвили неоднократно отмечает, что только «…наращивание стилистических образов и метафор, которые лучше, чем понятия помогут нам понять философию» [5, c. 18], есть спасение для любого философского текста. Метафора - это не «безразличные знаки», умирающие в коммуникации [Там же, c. 23], а значимый инструмент выражения индивидуального восприятия мира, к тому же пробуждающий в самом субъекте как интеллектуальную, так и эмоциональную активность.М. К. Мамардашвили рассматривает метафорический процесс поиска истины как продуктивную операцию, направленную на развитие личности, как процесс, который изначально не завершён и требует дополнительных усилий состороны субъекта для своего истолкования: «философия должна реконструировать то, чтоесть, и оправдывать это» [Там же, c. 8], а «истинным может быть только то, что требует интерпретации…» [Там же, c. 244].«Метафора… как особое устройство» [Там же, c. 256] помогает получить знание о субъекте и его духовном состоянии, так как само знание ипонимание возникают, созидаются и повторяются в самом акте «извлечения» смысла из метафоры. Акт «извлечения» смысла есть способность «прийти в движение выражения», которому «выражаемое не предшествует». Для того чтобы понять, и «для того, чтобы воспринять, необходимо построить метафору… не как украшение воспринятого», а как «некий бессознательный костяк, покрытый нашими сознательно выбираемыми идеями... костяк, который как раз порождает то, что входит в содержание произведения» [Там же, c. 227]. Таким образом, М. К. Мамардашвили обращает внимание на то, что по своей сути акт «извлечения» смысла не есть только лишь умозрительный акт. Метафора есть «выпадение из последовательности», это «абсолютно пригодный инструмент», благодаря которому происходит акт «извлечения» «подлинного впечатления». Таким образом, понимание посредством метафоры происходит на стыке теоретического и практического, духовного и телесного. Понимание не только истины мира, но и самого себя. Используя «тягучую вязь прустовского вербального потока» [2, c. 18], метафора представляется мыслителю средством описания действительности в её «непрерывной разнородности», сохраняя единство и не нивелируя различий. Для мыслителя очень важен особый эффект «понимательной среды» [Там же, c. 127], который создает метафора. Таким образом, метафора - это не только эстетическая и не сухая сугубо теоретическая конструкция, где строгая дефинитивность концептуальных моментов доведена до высшей степени абстракции, это экзистенциально-психологический акт, где мобилизован весь чувственно-эмоциональный комплекс личности, рациональное и чувственное, мыслительное и переживающее. Метафора для М. К. Мамардашвили обладает онтологическим, гносеологическим и экзистенциально-эстетическим смыслом. Она не просто дескриптивна и наглядна, она рефлексивна и глубока, аксиологична, экзистенциально-психологична и метафизична. Ценность нашей души не увеличивается в зависимости от ценности или величины тех событий, которые мы наблюдаем или воспринимаем. Никакие внешние события не в состоянии не возвысить, не унизить человека, так как наиболее ценно именно то, что происходит внутри. Экзистенциально-психологический потенциал метафоры реализуется в том, что наиболее ценным является «воссоединение с самим собой» и с истиной в акте «извлечения»смысла. Метафизический аспект данного рассуждения состоит в утверждении того, что человеческое предназначение не исчерпывается и не ограничивается внешними условиями и пределами нашей жизни. Человеческая жизнь всегда шире и глубже человеческого разумения,метафизикой в этом значении является то, «чему… нельзя полностью придать смысл» [5, c. 35].
Анализируя творчество М. Пруста, М. К. Мамардашвили создает целую галерею метафор, помогающих выстроить истину о мире и самом себе. Структурируя данные метафоры, уместно разделить их на «базисные» и«производные» [8, c. 20], дифференцируемые по внутреннему содержанию. «Базисные», или субстанциональные, определяют способ рассмотрения универсума, обладают способностью задавать методику понимания какой-либо предметной области и устанавливать многообразие способов построения понимания, располагая при этом «ассоциативной гибкостью», а «производные» метафоры буквально умножают и уточняют смыслы основополагающих метафор. «Базисные» метафоры - это архетипический способ освоения мира, его концептуальное, творческое и репродуктивное понимание, помогающие не просто понять, но «встроиться» в порядок мира. Базисная метафора, структурируя и определяя наше видение реальности, выполняет мировоззренческую функцию. Метафора, в данном случае, действительно обладает гибкостью и многосторонностью, «не останавливая движение мысли», соединяет универсальность высказывания с возможностью персональной интерпретации, являя единство рационально-чувственного понимания и аксиологически ориентированного осмысления мира. Подчеркивая важность данных основополагающих метафор, М. К. Мамардашвили напоминает основной постулат, изложенный в работе «Как я понимаю философию»: ценить надо собственное впечатление и собственное размышление [4, c. 187]. Тот, кто мыслит, полагаясь на авторитет, сдерживаясвой собственный ход мысли, нетолько не застрахован от ошибок, но его путь будет чреват ими. Мышление - продукт самостоятельного поиска истины, а метафора в данном случае важная помощница в понимании «хода мысли».Таким образом, анализируя «Лекции о Прусте», можно сделать вывод о том, что базисная метафора в философии М. К. Мамардашвили - это онтологический каркас, обрастающий экзистенциалами - глубокими смыслами человеческого бытия.
Основной «базисной» метафорой М. Пруста, полагал М. К. Мамардашвили, явилась метафора «внутреннего путешествия», которая мыслится философом, по меткому замечанию В. Подороги, «идеальной познавательной моделью» [2, c. 131]. Данная метафора означает внутреннее «путешествие в глубины своейдуши»[Там же, c. 14], «движение в глубь» [Там же, c. 98] самого себя. Подобное путешествие есть путешествие особого рода. Оно не есть перемещение в пространстве, не есть путешествие реальное, - это мистическое исимволическое путешествие в глубины собственной души, дабы изучить её внутреннююгеографию и«понять» самого себя. Подобное «путешествие», повествует М. К. Мамардашвили, сопряжено с тремя психологическими «механизмами», которые препятствуют «самопониманию»: «ленью», «страхом» и «надеждой» [Там же,c. 13]. Данные экзистенциалы «нормообразуют» человеческое существование, в том смысле, что являются своего рода «онтологической призмой», сквозь которую преломляются смысложизненные вопросы. М. К. Мамардашвили особо подчеркивает, что в данном случае речь идет не о психологических эмоциях, страстях или личностных смыслах, в субъективной форме которых эмпирический индивид переживает своеобразие своих собственных впечатлений, но об общезначимых для людей модальностях человеческого существования. Подобные экзистенциалы высвечивают человеческую жизнь во всей её трагичности и проблематичности, неопределенности и антиномичности, имманентной потенциальности и перманентной провокационности. М. К. Мамардашвили намеренно фиксирует так называемые «негативные экзистенциалы», которые вносят раскол в структуру взаимосвязи человека с действительностью. «Лень», «страх» и «надежда» [Там же]обладают различными измерениями бытийной мощи, не одинаковой степенью онтологической глубины, однако наиболее «аутентично» воплощают «преграду» понимания.
«Негативные экзистенциалы», упомянутые М. К. Мамардашвили, выражают модусы бытия человека вмире в неразрывной связи с бытием человеческого сознания, на которые невозможно «указать пальцем» или просто увидеть извне при отсутствии соответствующего жизненного опыта. Подобные «негативные экзистенциалы» могут быть только пережиты, и тогда «поняты», то есть, восприняты лично «мной», и не подлежатформализации. Это «мой» страх, «моя» лень и «моя» надежда.
Экзистенциал «лень» [Там же] описывается М. К. Мамардашвили как «откладывание» на завтра, перекладывание на плечи другого - ближнего, государства, нации, той собственно личностной задачи, которую исполнить может только сам человек. Это извечное и, к сожалению, свойственное человеку стремление не углубляться «вэкзистенциально важное впечатление», желание не думать, не осознавать и даже склонность к тому, чтобы «прочитать в книге» или «послушать, как это расскажет другой», но только не делать этого самому.
Экзистенциал «страх» [Там же, c. 14] - обязательное фундаментальное условие экзистенции, вовсе неповерхностное переживание человека и не менее печальный для него психологический механизм, нежели «лень». М. К. Мамардашвили в процессе самопонимания толкует «страх», как «страх узнать», как на самом деле обстоят дела. Человек сознательно парализует внутреннее пространство, специально надстраивает некие конструкции, которые «не позволяли бы видеть».
И наконец, экзистенциал «надежда» [Там же, c. 15]мешает человеку решиться начать движения в глубину души, так как человеку свойственно надеяться на то, что все еще обойдется, и можно будет продолжать жизнь, как ни в чем не бывало, потому что «длительное внутреннее путешествие», несомненно, весьма мучительная и болезненная процедура.
Содержательный анализ базисной метафоры «внутреннего путешествия» фиксирует диалектичность иамбивалентность самой человеческой жизни, выявляя не только противоречивые импульсы человеческой натуры, её эмотивность, но помогая осознавать и нести ответственность за них.
«Наращивание стилистических образов и метафор» помогает понять основную мысль М. Пруста, поэтому, полагает М. К. Мамардашвили, к базисной метафоре «внутреннего путешествия» с необходимостью присоединяется «производная метафора» - метафора «второго рождения»[Там же, c. 158]. Данный концепт был упомянут в работе М. К. Мамардашвили «Картезианские размышления», однако именно в «Лекциях…» он получает глубокое семантическое развертывание. Мыслитель пишет о том, что человек всегда рождается дважды: первый раз биологически, от матери и отца, появляется на свет, а второй раз - лишь «пройдя собственный путь», обретая свою сущность, становясь человеком. Для М. Пруста, полагает М. К. Мамардашвили, метафора «второго рождения» раскрывает существенный аспект его понимания жизненного пути человека. «Второе рождение»- это непросто участие в чем-то общем, участие или безразличие, насыщенность или скудость жизненных позиций, это «ангажированность» в человеке, которому в состоянии открыться мир. Это весьма существенное дополнение ввиду того, что мир открывается не всякому, даже если человек этого очень сильно захочет. «Ангажированный» с этих позиций человек, это тот, который «решился жить», поставил себя на карту, который ежеминутно и ежесекундно совершает усилие жить. Подобный человек прекрасно понимает, что ничего невозможно откладывать назавтра, исходя из этического постулата, озвученного М. К.Мамардашвили в работе «Как я понимаю философию»: на вчерашней добродетели нельзя пристроиться спать [6, c. 276]. Добродетель «вчерашней» не бывает, она всегда новая и заново обретаемая, причем обретаемая в результате перманентного личного духовного усилия. Ангажированный человек понимает «неявные» законы мироздания и живет не в силу привычки, потому что так живется, «не приподнимая её вуали» («вуали привычки»), а живет напряженно, переводя знание о мире в собственное событие, в то, что «случается» лично с ним. Знаниеи понимание ангажированного человека, которому «готово открыться бытие», не есть рассудочный акт, это событие и явление, которое только еще должно стать событием и не сводится к тому, что нам просто дано. Личное знание и понимание - настолько же индивидуальный и личный акт, как умирание, «одноличный акт», не совпадающий с тем, как организованна цепь передачи знаний. Понимание, таким образом, которое осуществляется человеком, - это уникальный, «незаместимый и невыводимый» факт, так как знание только еще должно стать знанием, его еще нужно узнать, и это «узнавание» должно произойти в качестве события, у которого есть свои условия. Понимание - не есть внешнее событие (всегда внутреннее), и оно не есть усвоение внешнего содержания. Понимание - не есть то, что может быть описано внешним и сторонним наблюдателем, это то, что «случается со мной лично». Подобное апофатическое толкование концепции понимания М. К. Мамардашвили находит наиболее приемлемым, объясняя позицию М. Пруста.
Понимание человека, как и вообще того, как работают структуры его сознательной жизни, во многом зависит от воображения.Именно усилием воображения человеку открывается мир. Это не логическое рациональное суждение о мире, это мистический акт «встречи» с вещью, которую человек стремится понять. «Мистический акт встречи» [4, c. 267] с вещью указывает на генетическийкод романтизма и символизма вофранцузской культуре. Это не есть «рационация», как пишет М. К. Мамардашвили, в восприятии субъектом вещи, а именно «переживание» встречи с вещью [Там же, c. 262], ощущение и чувственность, рождающиеся не от прямого прикосновения руки к предмету, но от «соприкосновения» и «переживания» предмета душой [1],как мистическое прозрение первоосновы бытия, его духовной субстанции, механизм которого не может быть описан рациональными методами. Должен быть раскрыт внутренний мир субъекта, обнажающийэмоциональное, интуитивное, бессознательное, в котором будут разрушены границы между субъективным иобъективным, духом и плотью, возвышенным и низменным, а сам человек откажется от рациональнонравственного отношения к действительности и целиком отдастся фиксации непосредственных, сиюминутных впечатлений [Там же]. Подобная мистическая встреча с вещью имеетособую природу, сродни магии идаже экстазу, так как, если подобная «встреча» с вещью не случится, и человек просто пройдет мимо неё, то эта вещь так и останется «мертвой» для него.Однако если эта встреча состоялась, то уже безразлично скакой точки человек начнет узнавать эту вещь. Так как всё уже насыщенно этой встречей, а «воссоединение с истиной уже произошло» [4, c. 263]. Воображение в данном случае - существенный компонент обработки метафоры не просто ввиду «укорененности» во французской культуре со времен символизма элементов «экстатического прорицания» или «ясновидческих прозрений» [1],а ввиду того, что воображение помогает связывать неустойчивые текучие эмпирические явления, подчинять их с высокой степенью внутренней закономерности и порядку, где действуют бесконечные цепочки причинных связей. М. Пруст, как и французские символисты, как в свое время Р. Декарт и толковавший его философию в своем русле М. К. Мамардашвили, имели в виду не столько каузально-детерминистскую (подлежащую ведению науки), сколько «аналогическую» структуру универсума, ключ к которой находит воображение. Воображение рождает новую логику, посредством которой утверждается существование некоей «непреложности», «необходимости», управляющей миром и не дающей ему рассыпаться на бесчисленное множество осколков-феноменов. Именно в воображении возможна связь между такими образами и символами, которая в реальности отсутствует. Эти образы и символы можно поменять местами, а эффект останется и будет достигнут сочетанием оппозиционных эмоций и элементов, соединением фактически несоединимого.