ЭСТОНЦЫ В СОВЕТСКОЙ ЭВАКУАЦИИ НА ЮЖНОМ УРАЛЕ В ГОДЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
М.Н. Потемкина, Т.Г. Пашковская
Мифологизация исторических событий и наличие неизученных аспектов истории Эстонии периода Второй мировой войны препятствуют налаживанию отношений добрососедства и сотрудничества между Россией и Эстонией. Пребывание эстонцев в эвакуации на Урале остается «белым пятном» в историографии. В статье на основе архивных документов освещается пребывание населения, эвакуированного из Эстонии на Южный Урал с 1941 по 1944 гг. Исследован количественный и качественный состав эвакуированных, трудности адаптации эстонцев в советском тылу. Сделан вывод о том, что эстонцы переживали те же проблемы, что и всё эваконаселение в СССР. При этом их положение усугублялось языковым барьером, уровнем бедности на Урале в сравнении с Эстонией, невозможностью заниматься привычной и свободной трудовой деятельностью, незнанием советских законов и неприятием советского строя частью эвакуированных. Проблемы, возникавшие во взаимоотношениях местного и эвакуированного населения, были обусловлены различием в повседневных практиках и историко-культурных традициях, а не национальной или конфессиональной принадлежностью. Кратковременность пребывания эстонцев на Урале не могла привести к культурной и языковой ассимиляции.
Ключевые слова: Великая Отечественная война, Вторая мировая война, эвакуация, эстонцы, диаспора, Южный Урал, советский тыл.
M.N. Potemkina T. G. Pashkovskaya
ESTONIANS IN THE SOVIET EVACUATION IN THE SOUTH URALS DURING WORLD WAR II
The mythologization of history and presence of unexplored aspects in the history of Estonia during the Second World War period prevent the establishing good-neighbourly relations and partnership between Russia and Estonia. Estonians' life in the evacuation in the Urals is a `blank spot' in the historiography. The article is based on the archival documents and sheds light on the situation of people evacuated from Estonia to the South Urals in the period 1941-1944. The quantitative and qualitative analysis of the evacuees' composition is provided. The difficulties of Estonians' adaptation in the Soviet rear are elicited. It is concluded that Estonians had the same problems as all evacuees in the USSR. Besides, their situation was worsened by the linguistic barrier, the level of poverty in the Urals in comparison with Estonia, impossibility to lead traditional work, the ignorance of the Soviet laws, the abhorrence of the Soviet system among parts of the evacuees. The problems arising between the locals and Estonian evacuees were caused by the differences in everyday practices and historical and cultural traditions, and not the national or religious identity. The short-term stay of Estonians in the Urals could not lead to cultural or linguistic assimilation.
Keywords: Great Patriotic War, World War II, evacuation, Estonians, diaspora, South Urals, Soviet rear.
В последние годы события Второй мировой войны стали предметом острых дискуссий и политических спекуляций. Политизация исторического нарратива, его вовлеченность в «войны памяти» особенно характерна для бывших республик СССР. В каждой из постсоветских стран конструируется собственный национальный миф, а общая для всех советская история подвергается ревизионизму. Кризисы, недоверие в межгосударственных отношениях и геополитическая динамика, происходящая на постсоветском пространстве, порождают массу «незапланированных дискуссий» на исторические темы. Достаточно привести статью, опубликованную в июне 2020 г. Президентом России, в которой события 1939-1940 гг. названы «инкорпорацией Латвии, Литвы и Эстонии» на добровольной основе в соответствии с нормами международного права того времени [Putin 2020]. В ответ на это министр иностранных дел Эстонии Урмас Рейнсалу назвал публикацию «ложным историческим нарративом» и подтвердил позицию своей страны, согласно которой СССР оккупировал страны Балтии [Reinsalu 2020].
Исследование судьбы эстонского народа советской эвакуации годы Второй мировой войны может стать весомым аргументом в поиске объективной истины.
В историографической традиции освещение темы эвакуации с территории Эстонской ССР в советский тыл носит крайне противоречивый характер. Среди советских исследователей истории Великой Отечественной войны, затрагивающих вопрос эвакуации населения с прифронтовых территорий, в том числе, Эстонии, следует назвать труд М. И. Лихоманова [Лихоманов 1985, 12], жизнь эвакуированного населения из Эстонии в советском тылу освещалась в работах В. Я. Лееде, С. Л. Пурге, А. А. Пуста [Лееде, Пуста 1966; Пурге 1965]. Эти исследования содержат статистические данные о количестве жителей прибалтийских республик, эвакуированных на восток, о деятельности и условиях жизни эвакуированного населения в тылу. Очевидно, что в условиях советского времени исследователи не могли выйти за рамки официальной концепции о «нерушимом братстве народов СССР» и о «добровольном характере присоединения» Эстонии к СССР. В 1990-е гг., в связи с процессами демократизации и открытием архивов, российские историки получили возможность более объективно осветить социально-политические процессы советского периода.
Современные российские исследователи жизни эстонцев в советской эвакуации - это, прежде всего, этнологи; их публикации основаны на полевых исследованиях жизнедеятельности эстонских диаспор в Сибири [Лоткин 2003]. Фундаментальным научным исследованием, посвященным истории Эстонии 1940 - нач. 1950-х гг., стала монография Е. Зубковой «Прибалтика и Кремль: 1940-1953 гг.», изданная в 2008 г. Основательно документированный труд способствует концептуальному пониманию «прибалтийского» варианта советизации, принятой в СССР системы взаимоотношений республиканских и союзных структур, а также характера общественного сопротивления. В структуре исследования очевиден хронологический разрыв, связанный с отсутствием отдельной главы о событиях в Прибалтике в 1941-1944 гг. [Токарев 2010]. Российский историк эстонского происхождения С. А. Тамби работает с эстонскими источниками и исследует историю эстонских диаспор на территории России. Одна из работ содержит материал по Челябинской обл. [Тамби 2019]. Однако исторические факты рассматриваются исключительно в позитивном ключе, конфликтные и дискуссионные вопросы не затрагиваются.
Зарубежные историки, изучающие социально-политические процессы в Эстонии в 1940-х гг., фокусируют внимание на репрессивном характере политики советской власти. Об эвакуационных мероприятиях исследователи, как правило, не упоминают [Лаар 2005] или говорят о беженцах в Россию, не раскрывая этот аспект военной миграции.
В статье А. Рахи-Там, посвященной вынужденным миграциям эстонских граждан в 1941-1951 гг., говорится о сложившейся в эстонской историографии классификации покинувшего страну населения. Речь идет о четырех группах: арестованные, депортированные, эвакуированные, ушедшие на фронт [Rahi-Tam 2018, 276]. В исследовании историка проявляется главная особенность эстонской историографии: под эвакуацией, прежде всего, понимается вынужденное бегство эстонцев в 1944 г., вызванное отступлением немецких войск и «советской реоккупацией» Прибалтики. Основными направлениями бегства эстонцев были Швеция, а также зоны, подконтрольные американским и британским войскам. Все перемещения на восток, то есть в СССР, сводятся к термину «депортация». Автор насчитывает четыре волны депортации (1941, 1945, 1949,1951 гг.), и речь идет только о Сибири, жизнь в которой «стала настоящим шоком для эстонцев» [Rahi-Tam 2018, 298]. Ничего не говоря об эвакуации в советский тыл, А. Рахи-Там, тем не менее, пишет о реэвакуации. Хотя реэвакуированное из советского тыла население автоматически оказывалось в Эстонии под подозрением, в 1945-1947 гг. в «новую» республику, мигрировало около 100 тыс. чел. из «старых» советских республик [Rahi-Tam 2018, 274].
Эстонский историк и религиовед Я. Плаат занимается вопросом религиозной трансформации Эстонии в советский период [Plaat 2003, 54]. Тема истории эстонской диаспоры в Сибири изучается фольклористом А. Корб. Помимо культуры сибирских эстонцев автора интересует вопрос репатриации и реинтеграции эстонцев в Эстонии в 1990-е гг. [Korb 2020].
В исследовании эвакуационных процессов важную роль играют историко-статистические исследования эстонских ученых: М. Майсте, А. Пуур [Maiste, Puur 2018]. Предметом статистического анализа выступают демографические процессы в Эстонии в 1939-1941 гг. Эвакуационные процессы по вывозу населения и материальных ценностей в начале войны характеризуются ими как «политика выжженной земли» [Kaasik 2006, 88, Rihi-Tam 2008, 321].
Таким образом, материально-бытовые, культурные, ментальные, этнические проблемы граждан Эстонской ССР, вывезенных в советский тыл в годы Великой Отечественной войны, на фоне общей картины пребывания эвакуированного населения в различных регионах советского тыла образует специфический кейс, который никогда не становился предметом отдельного исторического исследования. Определить эту специфику и выявить её причины цель данного исследования.
Статья основана на архивных документах, мемуарах и воспоминаниях. Сохранившиеся в разных фондах Объединённого государственного архива Челябинской области материалы представляют собой делопроизводственную переписку областных и районных властных структур, а также выдержки из писем эвакуированных, вскрытые органами военной цензуры.
Состав эвакуированных и география размещения
Эстония была включена в состав СССР на правах Союзной Республики в 1940 г. Население этой территории на тот период составило 1052 тыс. человек (в национальном отношении: эстонцы - 965 тыс., русские - 48,4 тыс., остальные - лица других национальностей) [Население..., 9].
После нападения Германии на Советский Союз 22 июня 1941 г. эвакуация промышленного оборудования, культурных ценностей и населения на восток стала неизбежной необходимостью. Параллельно с организованной эвакуацией возникло стихийное бегство людей, вызванное стремительным продвижением немецких войск по европейской части СССР. Территория Эстонии была оккупирована фашистами в первые недели войны. Немецкие войска вошли в Таллин 28 августа 1941 г.
В силу этого, а также из-за негативного восприятия советской системы управления со стороны значительной части эстонцев, эвакуация не носила массового характера. В тыл вывозились, в основном, семьи партийного и советского актива и семьи лиц, оставшихся на подпольной работе. Среди эвакуированных были и административно высланные граждане, и мужчины призывного возраста, подлежавшие мобилизации в армию. В разных источниках количество вывезенных из Эстонии в эвакуацию людей варьируется от 25 тыс. «беженцев в Россию» [Kaasik 2006, 88, Тат 2008, 321] до 60 тыс. человек [Население..., 70]. В мемуарах Имби Паю представлены следующие статистические данные (без ссылок на источник): «В июле 1941 года “эвакуировали” от немецкой оккупации в Советский Союз 25 000 чел., из них 5000 умерло в России, 1100 пропало без вести и 500 удалось бежать за границу» [Paju 2007].
Челябинская обл. - часть Уральского промышленного района, имеющая к началу войны численность населения около 3 млн. чел., географически была расположена за тысячи километров от границ СССР. Территория Южного Урала исторически никогда не была местом проживания эстонцев. Несколько десятков эстонских семей появились на южноуральской земле в годы столыпинской аграрной реформы и расселились в Верхнеуральском (в 1909 г. был основан хутор Эстонский) и Красноармейском районах обл. [Лузин 2012, 373-374]. Эстонская диаспора на Южном Урале резко увеличилась в годы Великой Отечественной войны. В июле-августе 1941 г. в Челябинскую обл. было эвакуировано более 5 тыс. чел. из Эстонской ССР [ОГАЧО. Ф 288. Оп. 4 Д. 164. Л. 55-63]. Сюда же были вывезены партийные и государственные руководители республики, архивы СНК Эстонской ССР.
Количественный состав и география размещения эстонцев на территории Челябинской обл. на протяжении военного времени менялись под влиянием следующих факторов: внутренняя стихийная миграция людей в поисках более благоприятных условий выживания; естественная убыль населения; мобилизация мужчин призывного возраста на фронт.
При размещении эстонцы были рассредоточены в двух десятках районов области и в Челябинске. Наиболее крупные этногруппы эстонцев проживали в Нижне-Увельском (1324 чел.), Верхне-Уфалейском (1159 чел.) и Далматовском районах (1038 чел.) [ОГАЧО. Ф 288. Оп. 4. Д. 164. Л. 58]. В рамках эвакуации в Нижней Увелке был размещен эстонский детский дом из г.Тарту (на ноябрь 1944 г. в нём проживало 113 детей в возрасте до 10 лет) [ОГАЧО. Ф Р-1142. Оп.1. Д. 167. Л. 4, 64].
В составе эвакуированных было много мужчин в возрасте от 20 до 45 лет, впоследствии они были частично рекрутированы в рабочие батальоны, частично мобилизованы в эстонский стрелковый корпус. Судьба эстонцев военнослужащих, принудительно высланных в Россию и эстонцев, мобилизованных в Красную армию, была трагической. Зимой в лагерях принудительных работ умерло больше третьей части находившихся здесь эстонцев, а в 1942 г. из оставшихся в живых был сформирован 8-й эстонский стрелковый корпус. В боях под Великими Луками он понес большие потери, многие перешли на строну врага [Лаар 2005, 27].
Исходя из сохранившихся архивных данных, мы можем предположить, что прибывшие были преимущественно городскими жителями, не знакомыми с сельскохозяйственным трудом. В списках указаны разнообразные профессии: врачи, преподаватели, музыканты, парикмахеры, продавцы, санитарки, рабочие фабрик и др. [ОГАЧО. Ф. 288. Оп. 4. Д 164. Л. 33, 35-36].
Материально-бытовое положение и трудовая деятельность в советском тылу
В советском тылу эвакуированные сталкивались с рядом трудностей материально-бытового и психологического характера: отсутствие жилья, недостаток обуви, одежды, предметов повседневного спроса, потеря связей с родственниками и друзьями, необходимость привыкать к непривычным природно-климатическим условиям. Горожане, размещенные в сельской местности, должны были привыкать к печному отоплению, отсутствию водопровода и канализации и др. непривычным условиям, требовавшим тяжелого физического труда. К этому добавлялись психологические факторы: состояние стресса от начавшейся войны, потери близких людей и имущества, растерянность, которая охватывает любого человека, попавшего в незнакомую обстановку. Эвакуированные воспринимались местным населением двояко: с одной стороны, как люди, попавшие в беду и нуждающиеся в помощи; с другой - как «чужаки», с прибытием которых обострилась жилищная проблема и резко выросли цены на колхозных рынках [Потемкина 2016, 223].
Следует заметить, что присущая советской системе зависимость материально-бытового положения от места на социальной иерархической лестнице, отражалась и на положении людей в эвакуации, несмотря на декларированное в СССР равноправие. Партийное и государственное руководство Эстонской ССР во главе со вторым (впоследствии первым) секретарем Компартии Эстонии Н. Г. Каротаммом, а также представители эстонской творческой интеллигенции (художники, журналисты, писатели) были расселены в номерах самой большой гостиницы областного центра г. Челябинска - «Большом Урале» [Тамби 2019, 411]. Семьи работников центрального и республиканских ЦК ВКП(б) были размещены в Шадринске (до февраля 1943 г. этот город входил в состав Челябинской обл.), членов семей работников НКВД Эстонской ССР в количестве 377 человек поселили в Далматовском районе [ОГАЧО. Ф. 288. Оп. 4. Д. 164. Л. 33, 35-36].