Анализ архивных материалов позволил выявить дополнительные сложности, с которыми столкнулись прибывшие в регионы советского тыла эвакуированные граждане Эстонской ССР: юридическая неграмотность людей (незнание советских законов), а также языковый барьер (плохое знание русского языка). Дополнительной проблемой стало отсутствие у многих прибалтийских граждан советских паспортов, которые им не успели выдать вместо старых.
В Верхнеуральском районе только 10 % размещённых на жительство эстонцев владели русским языком, а информационных листовок на эстонском языке присылали сюда всего по нескольку штук [ОГАЧО. Ф. Р-1142. Оп. 1. Д. 91. Л. 137]. Сложности со знанием языка вызывали не только трудности коммуникационного характера, но иногда приводили к опасным ситуациям. Любая чужая речь в районах советского тыла в годы войны вызывала подозрение и ассоциировалась в общественном сознании с врагом. Так, в августе 1942 г. Т. Таймсоо, не имея на руках официального документа о назначении его Уполномоченным СНК Эстонской ССР, прибыл в Челябинскую обл. и начал частную переписку с эвакуированными на эстонском языке. Его сочли шпионом, арестовали и долго разбирались [ОГАЧО. Ф. П-288; Оп. 6. Д. 117. Л. 84-87].
Материальное положение прибывших в эвакуацию из Эстонской ССР было различным. В секретном письме, направленном 26 ноября 1941 г. в Челябинский обком ВКП(б) от имени руководства Эстонской ССР, необходимость особого внимания и дополнительной помощи эстонским гражданам обосновывалась тем, что эвакуация с территории Эстонии проходила в короткие сроки под снарядами противника:
«Многие, отступая с Балтийским флотом, тонули в Финском заливе и были спасены после многих часов пребывания в воде» [ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 4. Д 164. Л. 58-63].
Об условиях эвакуации написал в своем романе эстонский писатель Пауль Куусберг: «.... Да и не у всех были с собой узлы и чемоданы. Большинство эвакуировавшихся оставили свои рабочие места и дома в самый последний момент, а некоторые не успели даже забежать домой, многие прибыли в порт прямо с передовой - что там у них могло быть. В лучшем случае вещмешок с бельем и обиходной мелочью или чемодан» [Куусберг 1978].
Но часть эстонцев, прибывших в эвакуацию, смогла вывезти из угрожаемых оккупацией районов ценные вещи. Среди вещей были и такие, которые воспринимались сельским населением уральской глубинки как «диковинные» или даже «шпионские»: фотоаппараты, пишущие машинки, радиоприёмники, аптечки с большим ассортиментом медикаментов. Вот что писал секретарь Верхнеуральского райкома партии В. Трофимов: «Прибывшие граждане из Эстонии имеют в личном пользовании: пишущие машинки, радиоприемники, наркотики, фотоаппаратуру и т. д. Мне кажется, все эти и им подобные предметы должны быть изъяты, однако, органы НКВД медлят. Есть лица неблагонадежные и с явно антисоветскими настроениями» [ОГАЧО. Ф. Р-1142. Оп. 1. Д. 112. Л. 44; Ф. П-288. Оп 4. Д. 164. Л. 24-25, 59].
Любопытно, что подозрительными эти вещи казались не только простым людям и районному начальству, на документе размашистым почерком секретаря обкома партии Сапрыкина наложена резолюция: «пишущие машинки, радиоприёмники надо изъять» [ОГАЧО. Ф. Р-1142. Оп. 1. Д. 112. Л. 44; Ф. П-288. Оп 4. Д. 164. Л. 24-25, 59].
Что касается подавляющей массы населения, то в условиях военного лихолетья, оно - как местное, так и прибывшее в эвакуацию - испытывало острый дефицит в промышленных товарах на протяжении всего военного времени. Результатом такого положения дел были не только заболевания людей, но и невозможность детям посещать школы, а взрослым ходить на работу в холодное время года. Так, 75-80 % прибывших в эвакуацию в Челябинскую обл. эстонцев в ноябре 1941 г. не трудились из-за отсутствия теплой одежды и обуви [ГАОПДКО. Ф. 56. Оп. 2. Д. 634. Л. 188-189].
Одной из нерешенных проблем на Урале традиционно были нехватка и низкое качество жилья. По данным на 1940 г., в Эстонии на одного жителя приходилось 8,8 кв. м. полезной площади [2007], на Урале - 4,9 кв. м. [ГА РФ. Ф. 327. Оп. 1. Д. 51. Л. 143]. Во время войны в связи с сокращением объёмов жилищного строительства и притоком эвакуированных ситуация резко ухудшилась. Жилищные неудобства накладывались на конфликты с квартирными хозяевами.
Несмотря на проводившиеся обследования материально-бытового положения эвакуированных эстонцев, на неоднократно принимаемые на разных уровнях резолюции с перечислением необходимых для исправления сложившейся ситуации мер, бытовое положение эвакуированных эстонцев в ряде районов Челябинской обл. оставалось тяжёлым, о чём свидетельствуют их письма, датируемые февралём 1943 г.
«Мужья сражаются на фронте, положение очень тяжёлое. Имеем малых детей, кормить их нечем, кроме 300 граммов хлеба ничего не имеем. В квартире холодно, вода замерзает на печке»; «Мы больше не можем выносить такого положения, если дело пойдёт так дальше, то мы обречены на голодную смерть»;
«Продукты, которые выдали на 3-й квартал 1942 г., мы не получили. Нет мыла, нечем стирать, и мы завшивели. Когда мы хвораем, начальство нам не верит. Допустимы ли такие безобразия в Советском Союзе? Конечно, нет. Если бы знали высшие власти о таких безобразиях, дело, конечно, было бы исправлено, и виновные привлечены к ответственности» [ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 7. Д. 230. Л. 4-9].
Эвакуированным, как особо пострадавшей от войны категории, выделялась социальная помощь продуктами и промтоварами из государственных фондов и из собранных населением или прибывшим из-за границы от союзников. Но объемы помощи декларируемой реально поступавшей и доходившей до нуждающихся значительно отличались. В августе 1942 г. в Далматовском районе были утверждены такие нормы продтоваров для эвакуированных эстонцев на 3-й квартал (в скобках для сравнения приводим фонды для остального эваконаселения): мясо, рыба - 1560 г. на человека (-), жиры - 350 г. (100 г.), сахар и кондитерские изделия - 990 г. (600 г.) [ОГАЧО. Ф. Р-1142. Оп. 1. Д 91. Л. 126]. Однако в реальности продукты люди не получили.
По прибытии в эвакуацию одной из первостепенных задач было трудоустройство. Большинство эстонских граждан добросовестно работали в уральских колхозах. Уроженка Сааремаа Мария Веэльмаа организовала в Верхне-Уральском районе производство по изготовлению мыла. Пеэтер Михкельсон организовал в Увельском районе артель по производству ложек. Эвакуированные эстонцы участвовали в сборе денежных средств в фонд обороны на строительство танковой колонны «За советскую Эстонию». К 27 февраля 1943 года эвакуированные эстонцы Челябинской обл. собрали на строительство колонны 168 тыс. рублей [Тамби 2019, 413]. Эстонки в рыбацкой бригаде на озере Бугодак научили местных вытапливать из потрохов, которые выбрасывали, рыбий жир, «в войну и голодное послевоенье на нем жарили, им спасали от дистрофии - истощения и малокровия» [Лузин 2012, 373-374].
Были случаи взаимного непонимания в вопросах трудовой этики. Дело в том, что в период между двумя мировыми войнами развитие Эстонии шло по западноевропейской модели. В 1940-1941 гг. на её территории осуществлялись преобразования социалистического характера, но, за исключением нескольких вновь образованных совхозов, аграрный сектор продолжал оставаться в частных руках [2007, 321].
Размещённые в Макарьевском сельсовете (Далматовский район) 100 эвакуированных из Таллина и Риги отказались выходить на работу, мотивируя тем, что «не приспособлены к колхозному труду, не имеют спецодежды». Один из эвакуированных не захотел работать в колхозе и просил «разрешить ему жить свободно», то есть заняться торговлей [ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 4. Д. 164. Л. 36, 41]. Некоторые эстонцы были удивлены недопустимо низкой оплатой трудодней. Помимо объективных причин военного времени, имел место субъективный фактор: некоторые недобросовестные местные чиновники обманывали эстонцев, плохо понимавших русский язык и не знакомых с системой учёта трудодней.
Руководство Эстонской ССР проводило инспекционные проверки по условиям проживания эстонцев в местах эвакуации и докладывало, как правило, в Челябинский обком партии о результатах. Так, в секретном письме от 26 ноября 1941 г. констатировалось, что 75-80 % эвакуированных не имеют зимней обуви и одежды, выделяемые фонды продуктов не доходят по назначению, выработанные людьми трудодни низко оплачиваются (в письме употреблён термин «эксплуатация»), есть случаи выселения эвакуированных из квартир, непринятия на работу и др. [ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 4. Д. 164. Л. 58-63].
Нельзя сказать, что эффективность контроля за материально-бытовым положением эвакуированного населения была совсем низкой. Результаты регулярных проверок неоднократно были предметом обсуждения на заседаниях партийных и государственных органов разного уровня, принимались решения по улучшению ситуации. Есть примеры использования жесткой репрессивной политики в отношении лиц, ответственных за неоказание помощи эвакуированным. Постановлением бюро Челябинского ОК ВКП(б) от 26 августа 1942 г. за «бездушное отношение к нуждам эстонских граждан, проживающих в Верхнеуральском районе», был объявлен выговор председателю райисполкома Мукомел, предупреждение секретарю РК ВКП(б) Трофимову, прокурору области Шиляеву поручено «проверить факты издевательств над эвакуированными и разбазаривания фондов и привлечь виновных к ответственности» [ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 6. Д. 59. Л. 16-18].
Зачастую, партийное и советское руководство Эстонской ССР с одной стороны, Челябинской обл. - с другой, пыталось объяснить материально-бытовые и психологические трудности эвакуированных причинами субъективного характера. В итоге эти взаимные обвинения выражались в бесконечной бюрократической переписке. Уполномоченный по Эстонской ССР писал, что эстонцев разместили «в районах с раскулаченным и репрессированным населением, как местным, так и пришлым»; в свою очередь, руководство этих районов утверждало, что прибывшие эстонцы не хотят работать и политически неблагонадежны [ОГАЧО. Ф. П-288. Оп. 4. Д 164. Л. 58-63].
Культурная адаптация и взаимоотношения с местным населением
Проблемы во взаимоотношениях с местным населением не были, на наш взгляд, связаны с национальной принадлежностью людей, так как национальный состав коренного населения Урала исторически отличался этнической пестротой. Так, по данным переписи 1939 г. на Урале проживало: русских - 71,54 %, татар - 8,95 %, башкир - 5,96 %, удмуртов - 3,89 %, украинцев - 3,00 %, мордвы - 1,53 %, чувашей - 1,07 % и т. д. [Комар 1959, 145]. Такое национальное многообразие было обусловлено особенностями территориально-географического положения региона, а также миграционными потоками в ходе индустриализации, коллективизации; репрессиями и депортациями 1930-1940-х годов.
Эвакуация привела к еще большей этнической пестроте национального состава населения Урала. Здесь в 1941-1943 гг. жили и работали представители 60 национальностей из 52 областей и республик страны [Михайлов 1995, 39]. В целом, межнациональные взаимоотношения характеризовались толерантностью. Хотя в военное время в Челябинской обл., как, впрочем, и в других областях и республиках советского тыла, имели место отдельные конфликты между местным и эвакуированным населением на национальной почве. Почти во всех случаях межнациональная неприязнь проявлялась по отношению к лицам еврейской национальности и не касалась эстонцев, латышей, литовцев.
Более того, центральное и региональное руководство понимало пропагандистскую значимость сохранения эстонского языка и культуры в соответствии с декларируемым принципом пролетарского интернационализма и дружбы между народами СССР. Так, в начале сентября 1942 г. на территории Челябинской обл. было произведен учет детей-эстонцев, в результате чего в 5 районах области было выявлено 305 детей, подлежащих обучению в 1-4 классах и 70 - в 5-7 классах. Поскольку абсолютное большинство этих детей не владели русским языком, то обучение их в местных школах оказалось невозможным. Вскоре в Далматовском, Варненском, Верхнеуральском, Макушинском и Чесменском районах было организованы классы с преподаванием на родном языке [Дети..., 135-136].
Работали библиотеки с литературой на эстонском языке, выпускались стенгазеты на эстонском языке. Создавались условия для жизни и работы лояльной к советской власти творческой интеллигенции из Эстонской ССР, эвакуированной на Южный Урал. Здесь жили и работали в эвакуации карикатурист и книжный график Хельмут Вальтман (погиб на фронте 6 января 1943 г.), эстонский поэт, писатель, переводчик Эрни Хийр, писатели Аугуст Якобсон, Пауль Куусберг, Василий Мёльдер (умер в эвакуации в Верхне-Уральском районе 5 августа 1943 г.), журналист и редактор Йосеп Максимович Саат, известный эстонский художник Эрнст Халлоп [Тамби 2019, 413].
Играл ли какую-то роль религиозный фактор? В документальных источниках нам не удалось обнаружить информации о ритуальных практиках или высказываниях на религиозную тему. Накануне Второй мировой войны около 80 % населения Эстонии составляли протестанты, в подавляющем большинстве это были лютеране. Историк Р. Рингви утверждает, что «религия никогда не играла важную роль в стране в сфере политики или идеологии», и что «тенденции, которые преобладали в конце 1930-х гг. и выражались в более тесных отношений между государством и лютеранской церковью, закончились с приходом советской власти в 1940 г.» [Ringvee 2008]. Часть приехавших в эвакуацию эстонцев поддерживали коммунистическую идеологию, а значит, были сторонниками атеистических убеждений. Что касается другой части эвакуированных, то можем предположить, что религиозные чувства всячески скрывались.
Очевидно, что причины возникавших конфликтных ситуаций кроются в ментальных установках. Традиции, нормы повседневной жизни, культурные ценности эстонцев и русских во многом отличаются. Эстонцы, прибывшие на Урал как административно высланные, изначально испытывали неприязнь к местному населению. Об особенностях мировосприятия и настроений этой группы населения свидетельствуют воспоминания депортированных эстонцев: «На одной из российских станций поезд остановился, и нам предстала ужасная картина: там собралась огромная толпа, все были пьяны и плясали. Развевались красные флаги, ибо была годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. У мужчин фуражки были сдвинуты на затылок и впереди торчал чуб. Женщины были в черных штанах и белых ситцевых платьях, они кричали и визжали. Такое мы видели впервые... Маму и ее сестру потрясли поросшие кустарником неухоженные просторы Советской России. У себя на родине мы ни разу не видели такой заброшенной природы. Здесь повсюду валялся сор и хлам. Всё это действовало угнетающе. Было чувство, что мы попали в сумасшедший дом» [Paju 2007].