Эта тенденция усиливается с середины XX века, что связано с изменением места умирания. Человек теперь уходит из жизни, как правило, не у себя дома, среди родных, но в больнице, встречает смерть один. Опять изменяется "главное действующее лицо" драмы: для XVII-XVIII веков Ариес констатирует переход инициативы от самого умирающего к его семье, сейчас же "хозяином смерти" становится врач, больничная команда. Смерть обезличивается, банализируется. Обряды в главных чертах сохраняются, но лишаются драматизма, слишком открытое выражение горя вызывает уже не сочувствие, а воспринимается как признак либо дурного воспитания, либо слабости, либо умственного сдвига. [4]
Сегодняшнее отношение к смерти включает
в себя следующие установки:
1. Терпимость. Смерть
притерпелась, стала заурядным и обыденным явлением в играх политиков (Чечня),
у криминалитета (заказные убийства) и "отморозков" (убить бабушку
из-за того, что та не дала на дозу внуку-наркоману). Смерть, т.о., выходит на
периферию сознания, делается незаметной, подсознательной, вытесненной. Причем
это происходит не только в сознании выше названных "представителей"
человеческого рода, но и в обыденном сознании среднего обывателя.
2. Технологичность. Толерантно-личное
отношение к смерти отодвигает на задний план собственную смерть как таковую, но
выносит вперед вопросы технологии после-смертия: похороны, денежные траты на
них, надгробия, памятники,
некрологи и т.п. факторы престижа родственников. Эти технологии не утрачивают
свое значение после похорон и поминок: надгробные камни, плиты, памятники
изготавливают несколько месяцев, иногда даже лет.
3. Феномен бессмертия. "Вокруг умирают,
умирают другие, но не я, до моей смерти еще далеко. Смерть - выдумка
фантастов". Эта бессмертная установка находится в подсознании
современного человека. Слова Фомы Аквинского: "Живем для других, а каждый
умирает сам за себя персонально", - приобретают зловещий смысл, все время отодвигаемый
"на потом". Видели Вы когда-нибудь, чтобы люди трезво
размышляли о собственной смерти перед лицом смерти другого? Этого нет, потому,
как нет осознания собственной смерти.
4. Театральность. Смерти нет как
события, сопереживания. Как сказал Эпикур: "Пока мы есть, нет смерти, а
когда есть смерть, то нет нас". Таким образом, смерть разыгрывается
по литературным сценариям и
обставляется согласно сценариям. Вследствие этого смерть предстает перед нами в
виде спектакля в театре. Театральность смерти и саму жизнь делает
театральной.
5. Игровой характер.
Игры, в которые играют люди: бизнес, политика,
машины, оружие, женщины, наркотики, деньги -
все это работает на
выигрыш-победу или самоубийство. Любая игра,
направленная на победу любой ценой "репетирует" смерть. Т.е. либо
выигрыш, как репетиция смерти, либо проигрыш, как "маленькая смерть",
падение по социальной лестнице. Т.о. смерть человека становится ставкой в его
"игре".
6. Никто не равен перед лицом смерти.
Неравенство в умирании обусловлено наличием капиталов -
социальных, экономических политических. Смерть одинокого бомжа в теплотрассе и
смерть первого президента России - разные смерти. Люди умирают в соответствии с
теми капиталами и
иерархией, какие имелись до смерти.
Можно сказать, что в данное время
толерантное отношение к смерти оборачивается не толерантным отношением к людям
и их разнообразию (полисубъектности), вследствие чего человек
деперсонализируется, нивелируется до простого представителя общества потребления,
безличного агента массовой культуры.
Нынешнее западное общество
стыдится смерти, больше стыдится, чем страшится, и в большинстве случаев ведет
себя так, будто смерти не существует. Это можно заметить, даже обратившись к
поисковым машинам Интернета,
которые дают на слово "death"
в среднем в восемь раз меньше ссылок, чем на слово "life". Одним из
немногочисленных исключений является популярность на Западе идей естественной
смерти и "правильно" прожитого предшествующего периода.
Нынче мы живем в обществе,
которое отталкивает смерть, заставляя человека умирать в одиночестве. Между тем
смерть - это то, что должно подготавливать нас, эмоционально и духовно, к
видению мира в своей соответствующей перспективе. Умирающий человек становится,
таким образом, центром необходимой и полезной драмы, важной частью изучения
жизни. Больницы иногда помогают закрывать личность от
живой связи с семейством и друзьями, делая более трудным окончание жизни из-за
отсутствия выражений любви.
Современный французский шансонье Жорж Брассансспел:
"Нынче и смерть - не та, сами мы все - не те, и некогда думать нам о долге и красоте".
Современное представление о смерти определяется
популярным словом конфиденциальность, ставшим еще более жестким, чем раньше. И поэтому
рядом с этим идет желание уберечь умирающего от его собственных эмоций, до
последнего момента скрывая от него его состояние. Врачи тоже приглашаются, а в некоторыхстранах даже
обязуются, соучаствовать в этой любящей лжи.
К счастью, сказанное выше
относится к так называемой западной цивилизации, а некоторые другие культуры
дают нам образцы иного культурного отношения к смерти.
Смерть - простой переход в лучший
мир: в счастливый дом, где мы вновь обретем наших исчезнувших близких, когда
придет наш час, и откуда они, в свою очередь, являются навестить нас. Таким
образом комфортность жизни на Западе просто проецируется и на мир
загробный. К тому же каждый четвертый житель Центральной Европы верит в
переселениедуш.
.
Жители Центральной Европы сильно
верят в реинкарнацию, словно хотят оставить за собой "шанс попробовать еще
раз".Если людитакой легкостью меняем место жительства, профессию, супруга,
то почему бы не считать, что и жизнь можно поменять на другую.
С
точки зренияхристианских мыслителей (католических или православных) спасение возможно сразу для тела и
души, отчего восточные доктрины о
переселении душ не представляются чем-то необходимым.
Глава 3. Смерть, как культура современного общества.
Естественно, каждый человек рождается и умирает. Физическое рождение и смерть есть «начало» и «конец», важнейшие в нашей жизни.
Можно сказать, что жизнь есть преломление пространственно — временных «начал» и «концов» в своем динамическом взаимопроникновении и, наконец, преобразованных из энергетически дивергентных (противоположных, расходящихся) в единство животворящих и смертонесущих единиц мироустройства. Само же течение жизни в отдельные моменты отражает свою противоречивую сущность. Череда мелких выборов, являющихся так же энергетически заряженными полюсами «начала» и «конца», сменяются выборами важными, которые больше напоминают уже борьбу «жизни» и «смерти». Одним из таких ключевых самовыражений жизни является «любовь».
Смерть: натура и культура. По этому поводу Э. Фромм пишет: «Самосознание, разум и воображение разрушают «гармонию», которая характеризует животное существование. С их появлением человек превратился в аномалию, в причуду вселенной. Оставаясь частью природы, подчиняясь ее физическим законами, не будучи способен изменить их, он, тем не менее, превзошел остальную природу.[5] Автор отстранен и в то же время причастен к ней; он бездомен, хотя и прикован к дому, общему со всеми другими созданиями, брошенный в этот мир в случайном месте и в случайное время, он принужден покинуть его тоже случайно. Осознавая себя, Фромм осознает свое бессилие и ограниченность своего существования. Он видит свой собственный конец: смерть. Никогда он не бывает свободен от дихотомии своего существования: он не может лишить себя своего сознания, даже если бы этого очень хотел. Он не может лишить себя своего тела, пока жив, — а его тело заставляет его хотеть жить».
Страх смерти.Кошмар смерти всегда преследовал людей. Он порождал разнохарактерные представления о трагичности жизни. Страх смерти имеет огромное значение во внутреннем опыте человека: он преследует человека как ничто другое, постоянно напоминает о себе неким «подземным грохотом», по выражению И. Ялома, словно дремлющий вулкан. Это темное, беспокоящее присутствие, притаившееся на краю сознания.[6]
Естественно, человек и боится не самой смерти Ф. Арьес,а «удобства смерти», за которые иной человек готов ухватиться слишком рьяно и преждевременно. «Смерть не имеет образа, говорит байроновский Люцифер, — но все, что носит вид земных существ, поглотит».
Живого человека страшит сам процесс умиртвления. Поэтому он просит не легкой жизни, а легкой смерти.
Многие говорили, что научиться жить хорошо — значит, научиться умирать хорошо, и наоборот, уметь хорошо умирать значит уметь хорошо жить. Сама смерть обращает человека к факту жизни в координатах начала-конца. Конечность человеческого существования неотвратимо ставит вопрос о смысле земного удела, о предназначенности жизни. Несомненно, проблема смерти относится к числу фундаментальных и наиболее пугающих проблем бытия. Всему на свете приходит конец — это одна из наиболее самоочевидных истин, так же как и то, что мы боимся этого конца, и, тем не менее, должны жить с сознанием его неизбежности и своего страха перед ним.
Религиозный индивид, убежденный в существовании «рая», испытывает подсознательный страх перед роковой чертой. Ужас перед конечностью человеческого бытия вечен и неустраним. Это глубинный страх среди всех страхов.
На знаменитом кладбище в Южной Калифорнии не дозволено употреблять слово «смерть». Никто не смеет называть мертвецов мертвецами. Это абсолютно исключено, ибо оскверняет обычай. Усопших по традиции называют «возлюбленными». Их тела бальзамируют, натирают благовониями, наряжают в модные одежды. Вечным «спутникам» и «подругам» косметическими средствами придается «здоровый» вид, «приятный» облик, делают радостные улыбки.
Современная культура разрушила эти вековые установления. Память постепенно, но безжалостно вычеркивает усопшего, в суете повседневных забот его образ тускнеет. В результате ощущение полной и бессмысленной трагедии становится для человека невыносимым.
Патриархальная культура принимает факт о смерти откровеннее, органичнее. В современном сознании нарушены привычные психологические механизмы, которые служили опорой человеку. Калифорнийское кладбище, — своеобразная эмблема мертвеца, и завет иной — забудь о смерти.
Взаимозависимость жизни и смерти. Жизнь и смерть взаимосвязанные; они существуют одновременно, а не последовательно; смерть, непрерывно проникая в пределы жизни, оказывает огромное воздействие на человеческий опыт и поведение. Отрицание смерти на любом уровне есть отрицание собственной природы, ведущее к большему сужению поля сознания и опыта. Интеграция идеи смерти спасает человека: она действует отнюдь не как приговор, обрекающий на пожизненный ужас или на мрачный пессимизм, а скорее как стимул к переходу на другой, аутентичный уровень существования. Она увеличивает удовольствие от проживания жизни.
Почти каждый человек в течение жизни сталкивается с ситуацией беспощадной, психологически непереносимой, когда защитные механизмы обнаруживают свое действие. Психологи столкнулись со многими явлениями, которые свидетельствуют о бессознательной автоматике поведения в таких условиях. Здесь и особое состояние «зачарованности смертью», навязчивое стремление к образам гибели и разрушения, и потеря чувства собственного «я». Каждый прошедший через опыт катастрофы, пережил кризис личности. Он действовал автоматически, в состоянии полного психического омертвления. И каждый индивид, имевший близкую встречу со смертью испытал на себе ее влияние. Как правило, такая встреча становилась стимулом к радикальному личностному преобразованию.
Встреча со смертью — драматическая трансформация — шанс личностного изменения.
Осознание смерти. Человек осознаеттот факт, о неотвратимой смерти. Уже в раннем возрасте ребенка глубоко поглощает вопрос смерти. Чтобы справиться с этим страхом, человек воздвигает защиты против сознавания смерти, основанные на отрицании и формирующие наш характер; если эти защиты дезадаптивны, они порождают клинические синдромы. Иными словами, психопатология есть результат неэффективных способов трансценденции смерти. Фундаментом здоровой и эффективной личностной стратегии может служить, по мнению философов и психологов экзистенциального направления, сознавание смерти. Многие мыслители приходили к заключению, что смерть — неотъемлемая часть жизни, и, постоянно принимая ее в расчет, мы обогащаем жизнь, а отнюдь не обкрадываем ее. Физическая смерть разрушает человека, но идея смерти спасаетего.
Забвение бытия.Забвение бытия означает жизнь в мире вещей, погружение в жизненную рутину. Человек капитулировал перед повседневностью, «снизился», поглотился «пустой болтовней», затерялся в «они».
Осознавать бытие, значит непрерывно сознавать бытие — не только мимолетность бытия, но и ответственность за свое бытие. Лишь в онтологическом модулеопознавания человек соприкасается с собой как творением собственной самости и потому обладает властью изменить себя.
Обычно люди пребывают в первом модуле. Забвение бытия — это повседневный способ существования. М. Хайдеггер называет его «неаутентичным» — в нем мы не сознаем себя творцами собственной жизни и мира, мы «спасаемся бегством», «попадаем в ловушку» и становимся успокоенными; мы избегаем выбора, будучи «унесены в никтовость». Перейдя же во второй модус (сознавания бытия), мы существуем аутентично. Мы становимся полностью осознающими — сознающими себя одновременно как трансцендентное (детерминирующее) Эго и как эмпирическое (детерминированное) Эго; приемлющими свои возможности и ограничения; конфронтирующими с абсолютно.[7]