В.И. Красиков 6
ФИЛОСОФИЯ: ПОТЕРЯ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ДЕВСТВЕННОСТИ
В.И. Красиков
Аннотация
философия социологический интеллектуальный коллинз
Рассматривается применение социологического подхода к исследованию природы философского знания и истории философии. Производится сравнение имеющихся историко-философские подходы сравниваются с основными положениями глобальной теории интеллектуального изменения Р. Коллинза. Отмечаются как ее новые концептуальные идеи, так и спорные моменты. Определяется спецификация возможного применения социологического подхода к истории отечественной философии.
Ключевые слова: история философии, социологическая теория, Рэндалл Коллинз.
Основная часть
Человеком, претендующим на лавры «первопроходца» в отношении «социологической девственности» столь почтенной по возрасту дамы - философии, является американский социолог, историк науки, методолог Рэндалл Коллинз (Пенсильванский университет). В фундаментальном труде «Социология философий», появившемся в 1998 г., на русском языке вышедшим в 2002 г. (Новосибирск), представлено новое, социологическое понимание природы философии и ее истории, даны методики, обеспечивающие параметры менее оценочного, более нейтрального изучения прежних форм бытования философии. И это не просто «социология философий», на деле это радикальное изменение представлений о самой сути деятельности философов (как и вообще интеллектуалов), о механизмах, порождающих их идеи, репутации, земную и посмертную судьбы. Парадоксально и знаменательно, что это сделал не философ, а социолог и историк науки - так, вероятно, сильна среди самих философов зачарованность собственными сакральными мифами. Что это за мифы, каково их развенчивание, как на самом деле «делается «история философии» и как взглянуть после этого на собственную историю - таковы темы данных рассуждений.
До недавнего времени «история философии» по умолчанию полагалась внутренним делом самой философии, ибо судить о взглядах философов должны, мол, профессионалы. На деле же на выходе всегда получалась та или иная форма вкусовщины, так как любой уважающий себя философ-профессионал имеет четкие внутренние и конечно же «пристрастные» критерии понимания того, что же такое есть «настоящая», «подлинная» философия, а что - так, «мимикрия» под нее. Конфуз, однако, состоит в том, что имеющиеся «истории философии» представляют, в конце концов, нерефлексивные образы рефлексивнейшей из форм человеческой мыслительной деятельности.
Обратимся к обзору имевшегося до Коллинза методологического инвентаря исследований истории философии. Согласно классификации Рорти [1. С. 10-11] возможны пять жанров истории философии:
– рациональная реконструкция, представляющая взгляды отдельных философов прошлых лет в полемическом контексте наших дней, т.е. не что иное, как переописывание и осовременивание их идей, выдаваемое, однако, за их аутентичное понимание;
– историческая реконструкция, напротив, помещающая собственные утверждения философов прошлого (по сути, наши реконструкции этих утверждений) в контекст возможного речевого поведения рассматриваемых авторов (разумеется, само «возможное» также в нашей компетенции);
– жанр «истории духа», в отличие от двух предшествующих, имеющих обыкновенно локальный формат исследования, создающий более объемные полотна философии «в контексте культуры» и в длительных временных протяженностях, хотя также широко использует при том вышеприведенные методы;
– доксография, жанр вольных, субъективных «историй философий», в которых авторы создают свои конструкции понимания «основных проблем» философии, которые затем «вменяют» всем философам с древности до наших дней, заставляя их «решать» свои проблемы;
– интеллектуальная история определенной эпохи, описывающая канон «интеллектуала» того или иного времени.
Нетрудно заметить, что первая и четвертая, равно как вторая, третья и пятая интерпретации, близки. «Рациональная» интерпретация и «доксография» полагают, что мы-то сейчас, по прошествии веков, лучше знаем, как оно все затем повернулось, соответственно, только нам дано право «объективно» судить о том, что на деле думали, но не всегда адекватно выражали наши предшественники. Мысль о том, что мы тем самым вменяем им свои идеи, отбрасывается ссылками на прямые либо косвенные аргументы «от развития» (анатомия человека - ключ к анатомии обезьяны), «от прогресса» (прогресс есть крутой подъем ко мне).
«Исторические» описания претендуют на большую объективность, поскольку все же стремятся строже следовать значениям и смыслам, родственным состоянию языка и семантики того времени, равно как и пытаются применить - на базе имеющегося знания о тогдашних реалиях - некие процедуры эвристической эмпатии. Другое дело, что они разделяют методологический наив классических установок исторических исследований, полагавших и полагающих, что им вполне по силам воспроизвести историю «как она была на самом деле» и все упирается лишь в изобретение верных методик реконструкции.
Всем им, однако, присуща одна общая не обсуждаемая убежденность: история философии создается «тогда», когда и происходят сами те или иные интеллектуальные события, имеющие всегда характер неповторимого индивидуального озарения и креатива. Потому нам следует либо наиболее полно воспроизвести тогдашние условия - в широкой гамме от социокультурных, ментальных до психолого-автобиографических - дабы понять генезис и логику идей, либо те же самые условия критически рассмотреть с позиций наших дней - для усекновения маловажного и второстепенного.
Подобная необсуждаемая убежденность проистекает из столь же необсуждаемой древнейшей установки философствования как такового, разделяемой даже самыми отпетыми материалистами, позитивистами и постмодернистами, пусть они даже в том и редко себе признаются. Эта сакральная установка была торжественно учреждена на заре философских времен - как на Востоке, так и на Западе. Из нее же позже дала побег позднейшая сциентистская позиция о сакральности научного проникновения в действительность.
Суть этой установки, или сакрального мифа: философия, единственно возможная вершина человеческого духа, и есть усмотрение сущего как оно есть, всматривание в исподнее мироздания, а философ - гений-одиночка, избранник богов, который всегда один и именно он, всегда последний (не сотни до него, которые лишь проторили путь для Единственного), наконецто испытывает озарение подлинностью. Этот миф только и дает ни с чем не сравнимое ощущение избранности, фундирующее высочайший смысловой стандарт существования, столь высоко ценимый поколениями философов.
В принципе столь же интенсивные чувства избранности были повсеместно присущи разным профессиям и разным социальным слоям. Однако та же философия изрядно потрудилась над историческими развенчиваниями всех этих самообольщений, пока жало рефлексии не обратилось на нее самое. Однако следует отметить любопытную деталь - прежняя критическая тенденция в мировой философии всегда «вскрывала корни» слабостей, условностей, неявных договоренностей, интерпретируя их как «человеческие, слишком человеческие», т.е. присущие природе людей, но все же не тех из них, которые встали в своем прозрении над людьми. Потому и философы вскрывали более недостатки все же «вульгарной человеческой природы» и менее самой философии, по крайней мере, той, каковой она «должна быть»: начиная с софистов, скептиков, от них к Канту (априорно-трансцендентальные корни нашего познания и чистых идей), Ницше (психологические корни самого философствования, но предшествующего), Деррида (культурно-ментальные корни европейского сознания).
Но вот Р. Коллинз заговорил о «социологических корнях» самой философии как таковой, делая ее частной формой сознания, такой, как и многие другие. И вот это-то и претит более всего. Вы либо упраздните ее совсем: как предшественницу науки, как историю человеческих заблуждений, как спекулятивную метафизику, родственную религии, или интеллектуальноизысканную «игру в бисер», но не сводите ее к профанной гуманитарной дисциплине. Вероятно, отсюда и столь странная реакция, когда, по сути, эпохальный труд не могут и не хотят «переварить» - более сладостно оставаться в социологической невинности. К глубокому сожалению, по прошествии более десятка лет можно сказать, что реализуется первый из семи сценариев судьбы книги и концепции Коллинза, отчасти всерьез, отчасти в шутку смоделированных переводчиком и автором блестящего предисловия профессором Н. Розовым: «…игнорирование книги, если не везде, то по крайней мере во многих национальных традициях» [2. С. 14-17]
Итак, что же нового привнесла концепция Коллинза? У него много созвучий с предшественниками, на которых он опирается и из которых он исходит, может, потому это привычное застилает нам глаза и не дает видеть крупногабаритных деталей и новой концептуальности в интерпретации истории мировой философии. Это как новый пазл: многие сборные части знакомы и не вызывают ага-изумления, но за ними не видится новый глобальный рисунок, новое универсализующее проникновение. Коллинз продолжает традиции постпозитивистского исследования истории наук в духе Т. Куна и его радикальных последователей («сильная программа»), у которых история профессиональной мысли есть история научных сообществ в ее психологической и социальной динамике, развивая идеи «социологии коммуникаций» (invisible сollege Д. Прайса). И у него главным субъектом философского развития являются цепочки личных контактов в обособленных сообществах людей, которые организуются посредством специальных интеллектуальных ритуалов, обмена «культурными капиталами» и «эмоциональной энергией», которые существуют длительное время посредством межпоколенной трансляции своих основных понятий и тем.
Однако главное, что разрушает уже упоминавшуюся общую, не обсуждаемую убежденность, состоит, на мой взгляд, в двух положениях, которые, возможно, раньше также звучали (идеи носятся в воздухе), но, может, в «слабой форме». Здесь же они стали четкими методологическими постулатами и стержнем исследования [2. С. 1021-1026]
Первая инновация касается понимания природы интеллектуальной деятельности вообще и философской в частности. Известно, что суть любой интеллектуальной деятельности заключается в абстрагировании, универсализации и рефлексировании содержимого нашего мышления. Сначала эти тенденции появляются и прогрессируют в коллективном сознании - по мере углубления общественного труда (дюркгеймианское объяснение), затем эти тенденции становятся сферой деятельности специалистов или сообществ интеллектуалов, причем самых разных: от священников, художников до философов и ученых. Этим группам вменяется выработка форм, символов, эмблем нового общественного единства в условиях прогрессирующего разъединения по профессиональным и социальным признакам. Абстракция и устанавливает единство среди разделенности. Так вот долговременная тенденция любого активного интеллектуального сообщества состоит в подъеме уровня абстракции и рефлексии. Наиболее очевидно это в философии, концептуальной рефлексии или же рефлексии в понятийной форме. Вполне понятно, что разные интеллектуальные сообщества будут иметь разные модусы внимания (к содержанию того, что и о чем мы мыслим) и разные скорости подъема абстракции и рефлексии.
Любопытно, что сама рефлексия понимается Коллинзом не как индивидуализированное исследование глубин собственного сознания (пусть и «типизованное» по канонам эпохи), а именно как групповой феномен интеллектуальной сети. Рефлексия - это развивающееся самоизучение отношений между позициями в пределах порождаемого сетью и усложняющегося разума. Собственно, в том, вероятно, и состоит денотат кантовской «трансцендентальной» сферы, вмененной Кантом всему человечеству, - это самосознание интеллектуальных сетей, равно как и их «коллективное бессознательное» (особенности групповой психологии, этических и эстетических пристрастий), которые именно в силу упомянутого разделения труда профессионально заняты ментальным обеспечением нашего рода.
Интеллектуальные сообщества профессионально заняты мыслительной деятельностью, имеющей разные уровни (и, соответственно, свои внутренние стандарты) абстрагирования, рефлексии, универсализации, имеют разные скорости исторического скольжения по этим уровням. Одни достигают успехов на высших уровнях, другие процветают на средних и даже низших - здесь нет ценностного преимущества. Интеллектуалы, имеющие дело с содержимым мышления на уровнях конкретности и вещественности, - маги, шаманы, художники, инженеры и изобретатели экспериментального оборудования (родоначальники и главные действующие лица современной науки «быстрых открытий»). Интеллектуалы, привычно чувствующие себя в пределах чувственно-наглядного верифицируемого опыта, - бизнесмены, священники «земных религий», классические ученые (т. е. решающие научные головоломки), философы-материалисты. Интеллектуалы, имеющие модус внимания к высшим уровням абстрагирования, универсальности и рефлексии, - создатели и теоретики трансцендентных религий, философы идеалистического склада, математики, мистики и ученые-теоретики (космология, фундаментальная физика и пр.)
Общее для них то, что идеи здесь рождаются всегда на перекрестии борьбы разноречивых внутренних позиций, некоторые из которых утверждаются как «истины» в итоге консенсуса, отражая некое достигаемое согласие внутри интеллектуального сообщества - относительно того, что благодаря «истинам» оптимизирует существование и самих сетей, и людей в контексте естественного мира. Истины овеществляются, становясь частями социальной реальности, наглядной очевидностью повседневного проживания людей.
Философия, вернее то, что ранее называли этим словом, возникала в разных местах из разного ментального материала: вопросов ритуальной праведности (Древний Китай), космологических мифов (Древняя Индия и Греция), богословских диспутов (ранний ислам). Собственно философия как исследование мышлением своих собственных оснований появляется сравнительно недавно - у Декарта и в немецкой классике. Все, что до этого, - пример интеллектуалов (не «философов» в чистом понимании), занимающихся широким кругом вопросов, которые сейчас приватизированы многочисленными узкими дисциплинами. С одной стороны, у философии ее детьми (боковыми ветвями, по терминологии Коллинза) растащено, казалось бы, все содержание, однако с другой - у нее есть то, чего нет ни у какой другой формы знания, то, что никому и никогда у нее не отнять.