Есть такие неординарные творческие индивиды, которые выпадают из «социального гнезда» Коллинза - это и «зачинатели» самих новых движений, и «изоляты», сознательно вставшие в оппозицию вообще академическим структурам. Это те, кто не прямо, а скорее лишь косвенно связаны с последовательностями идей, генерируемых и циркулирующих в социальных сетях. В этом состоит, вероятно, некая толика истины в позиции интеллектуального аристократизма, что есть, может, и редчайшие, но оттого не менее значимые моменты, которые сами конституируют «новое», являются радикальными прорывами.
Это пресловутая проблема «начала». Дело в том, что конструкция «социальной субстанциальности», т.е. определяюще-несущей роли тех или иных структур по отношению к отдельным индивидам, не может внятно решить вопрос о «начале». Я не имею в виду самое первое из начала, когда конституировались сами сети, хотя и это отнюдь не праздный вопрос. Коллинз бы ответил, что новое порождают противоречия между позициями в поле интеллектуального внимания, и это, бесспорно, также констатация очевидного - мы находим некие уже готовые условия, в которых действуем, даже если и решаем подвергнуть их отрицанию. Но сама энергия отрицания и утверждения нового черпается не только из сшибки межличностных взаимодействий, но и из внутреннего резервуара самоопределения. Может быть, и сам он существенно социализирован и представляет собой в отдельном мышлении интериоризованное сообщество имеющихся в данный момент позиций.
Однако имеющиеся в качестве фактов (мемуары, метафизические дневники и пр.) примеры «второго рождения», коренных мировоззренческих трансформаций индивидуального сознания, часто в пику репутациям в существующей сети (Ньютон, Шеллинг, Шелер, Витгенштейн и др.), равно как и религиозно-метафизические, мистические и мессианские установления (Будда, Иисус, Моххамед и сонм других, менее крупных основателей), недвусмысленно говорят о существовании и индивидуальной самородной креативности, т.е. не объясняемой «субстанцией» сетей. Бесспорно, ее итоги немедленно «субстанциализируются», создавая новую социальную реальность, самостоятельную интеллектуальную последовательность, обретающую свою жизнь и вовлекающую в себя неисчислимые массы индивидов. Магнетическое влияние социума действительно необоримо, и для пробуждения от «зачарованности повседневностью» нужны не столько таланты, коими располагает достаточное количество индивидов, но редчайшее совпадение «изменения сознания и изменения обстоятельств».
Таким образом, хотя и можно упрекнуть меня в том, что я попытался хоть в каком-то виде, но сохранить любезный сердцу философов миф о неординарной личности, непременном субъекте интеллектуальных революций, от очередной попытки аннигиляции, но, думаю, что феномен «второго рождения», известный еще на заре времен, тиражируемый в веках, ориентирует на смягчение позиции «социологического субстанциализма» - через указание хотя бы на непредсказуемую случайность как исключение и дополнение к общему правилу.
Далее. Философия понимается в сциентистском ключе и представляет собой «абстрактные концепции, произведенные сетями специализированных интеллектуалов, которые обращены внутрь к их собственной аргументации» [2. С. 58]. «Яйцеголовые» пишут для таких же, как и они, и имеют мало отношения к повседневной жизни.
Так оно, может, и есть, но это характерно более для институализированной (университетской) философии последних двух столетий после опятьтаки немецкой классики, превратившейся в сугубо академическую дисциплину высокого уровня абстрактности (онтология, гносеология и прочие «логии») и имеющую хождение в основном внутри сообщества. Но стоит ли забывать про извечную эмансипационную функцию философии, начиная с Сократа и кончая Марксом, современными левыми интеллектуалами? Философия как «искусство жить» - одна из столбовых дорог развития мировой философии, наряду с выделенными Коллинзом космологической, эпистемолого-метафизической и математической. И эта ветвь проповеднически ориентирована на широкую публику, направлена на удовлетворение «метафизического голода» человеческого сознания. Представители этого ряда находятся, как правило, вне сетей профессиональных философов, выступая критически по отношению к дипломированным специалистам. Это как упоминавшиеся «диссиденты» в рамках мощных национальных традиций (Шопенгауэр, Ницше), так и отдельные последовательности «философствующих дилетантов», особенно в рамках отечественной философской традиции, так называемая «свободная» философия XIX в. - публицистов, общественных деятелей, литературных критиков (славянофилы, западники, позитивисты, материалисты, почвенники и пр.). Вряд ли они «отменяют» основные закономерности, выявленные Коллинзом, но вносят существенные разнообразные отклонения от чисто академических линий последовательности. Игнорирование этого вполне объяснимо сциентистским «англо-американским первородством» Р. Коллинза.
Именно подобное «априори» ответственно и за общую схему интерпретации Коллинзом философии Нового времени как борьбы математизированной философии и антиматематической линии в философии начиная с Декарта, становящейся основной начиная с 1900-х гг., а Л. Витгенштейна - в качестве центральной фигуры интеллектуального пространства мировой философии в ХХ в. [2. С. 1100-1107].
Каковы некоторые спецификации применения методологии Коллинза в исследованиях истории отечественной философии? У Коллинза мы видим впечатляющую картину анализа долговременных последовательностей развития старейших «философских домов», каждый из которых насчитывает десятки поколений. Между тем если полагать точкой старта русской философии ее институализацию в виде университетской философии, то она не насчитывает еще и десятка поколений, имеет в себе зияющие разрывы в виде запретов в середине XIX в., принудительной гомогенизации и изоляции в XX в.
Проблема частотности упоминаний тех или иных философов в последующих текстах как критерий определения их «значительности» - где, кем и когда? Если Коллинз ориентировался на типовые американские учебники, отсюда и его соответствующее историко-философское «априори», то у нас дело осложняется идеологией. Как в случае с советскими учебниками с их материалистами и героями-эмансипаторами (декабристы, Герцен, Чернышевский, Ленин и др.), так и в случае с новыми учебниками 1990-2000-х гг., поменявшими «святцы» на противоположные (религиозная философия), исходящие из также довольно пристрастных В. Зеньковского и Н. Лосского (замолчавших, по сути дела, «логосовскую» линию в философии начала XX в.).
Представляется также излишним для временного лага в 200 лет - возраста русской философии - присвоение квалификаций «перво-, второ-, третьестепенные философы», ибо каждое из направлений в отечественной мысли еще слишком молодо. У Коллинза это имеет методологический смысл в сравнивании тысячелетних линий, наш же анализ может быть скорее «микросоциологическим» во временном отношении.
Существенные затруднения возникают в философской идентификации большого массива русских философов XIX в., в силу как их рода занятий, так и круга обсуждаемых проблем, в определении степени их оригинальности.
Все же, несмотря на высказанные уточнения и спецификации, «социология философий» Р. Коллинза - новая точка отсчета в понимании природы философских занятий и динамики их развития, игнорирование которой является непростительным для любого философа-профессионала.
Литература
1. Куренной В. Заметки о некоторых проблемах отечественной истории философии // Логос. 2004. №3-4 (43).
2. Коллинз Р. Социология философий. Глобальная теория интеллектуального изменения. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002.