1. На переводческую деятельность В.А. Жуковского непосредственным образом повлияли представления о природе художественного познания, в которых он не расходился со сторонниками идей современной ему эпохи. Основа творчества - выражение чувственных переживаний (сенсуализм), в котором ведущую роль играет меланхолия. Идея меланхолии как настроения, которое непременно должно было вызывать искусство той эпохи, пронизывала практически все его творчество. Легко обнаружить данный мотив в собственных стихах поэта [12. С. 418], но, как показывают исследователи, эта идея наложила отпечаток на переводы «Одиссеи», выполненные В.А. Жуковским [6. С. 69].
В процессе перевода «Одиссеи» В.А. Жуковский только усиливает идею меланхолической обусловленности поступков человека и его общей судьбы.
Как полагает С.Ю. Макушкина, «у Жуковского невосполнимость утраты „земных благ“ рождает неосознанно присущую жизни древних меланхолию, что усиливает драматический модус перевода и заставляет его персонажей с большей обостренностью желать после смерти родового признания и отмеченности, с большей трагичностью воспринимать обстоятельства смерти, в которых отсутствует какой-либо из этих элементов. В этом Жуковский видит хоть какую-то замену утраченной жизни. Например, он переводит „стократно“ вместо „четырежды“; „бесславно-печальная смерть“ вместо „жалкая“ (V, 305-312); „спокойно и медленно к ней подходя“ вместо „тихо смерть на тебя снизойдет“; „ты кончину встретишь, украшенный старостью светлой“ вместо „в старости светлой спокойно умрешь“ (XI, 134-137). Еще более это очевидно в эпизодах, в которых обстоятельства смерти не соответствуют идеалу» [13. С. 332].
2. Воззрения В.А. Жуковского на воспитание, которые позволяют показать педагогические аспекты его переводов, формировались под влиянием идей Ж.-Ж. Руссо. Такой вывод можно сделать, обратив внимание на пометы, которые В.А. Жуковский оставлял на страницах прочитанных им книг. Ф.З. Канунова замечает, что «...именно Руссо явился не просто катализатором, но и генератором многих идей первого русского романтика, потому что в страстном диалоге с ним, в процессе сложного диалектического притяжения и отталкивания кристаллизовались важнейшие стороны мировоззрения русского поэта» [11. С. 72].
В.А. Жуковский не согласен с радикально-демократическими воззрениями французского мыслителя, но вполне был готов принять его социальные взгляды. Необходимо воспитывать добродетели под влиянием научного знания, очищенного от предрассудков прошлого. «В ответ на оговорку Руссо „не науку я оскорбляю. добродетель защищаю я перед людьми добродетельны- ми“ Жуковский замечает: „Разве добродетель не является такой наукой“» [Там же. С. 77]. На этом пути следует руководствоваться гармонией чувства и разума, избегая лжи и лицемерия.
В то же время Ж.-Ж. Руссо полагал, что сторонники нереформированных по его ригористическим образцам науки и искусства развращают народы и укрепляют власть тиранов (и в число таких «развратителей» входят античные мыслители). В отличие от этого опора на наследие античных авторов играла одну из главных ролей в педагогической концепции В.А. Жуковского. Но понимать это наследие надо вне исторического контекста, соотносясь с абсолютной шкалой ценностей. Все, что на этой шкале не соответствует добродетели, следует отринуть. Остальное следует приветствовать. В частности, спартанцы в данном плане не были добродетельнее афинян. Легко увидеть оригинальность идей Жуковского, оспаривающего верность идей признанных в его эпоху авторитетов теории обучения и воспитания.
3. Отдельно следует сказать о связи переводов, выполненных В.А. Жуковским, с его воззрениями на природу общественных связей и отношений. На основании анализа дневниковых записей поэта Е.А. Зброжек заключает, что (i) В.А. Жуковский был сторонником Т. Гоббса в отношении интерпретации человеческой природы как «злой», а также (ii) В.А. Жуковский выступал как противник теории общественного договора, но (iii) был сторонником договорных отношений между правителем и подданными [7. С. 237]. Из всего этого ясно, что социально-философская позиция В.А. Жуковского отличалась известной пластичностью. Она напоминала скорее сложносоставную скульптуру, нежели художественную картину, написанную в едином ключе. Понимать человеческую природу как изначально злую довольно проблематично в ситуации ожиданий благополучия общества, возникающего на основе заключения договора высших и низших. Достаточно продолжить мысль автора и становится понятно одно ее следствие. Злые по природе существа справедливого договора заключить ни с кем не смогут, если вообще и пойдут на него. Такие существа обязательно будут стараться нарушить любой договор. Не удивительно поэтому, что в оригинале у Т. Гоббса государство, ограничивающее природную злость человека, есть результат насилия. Государство выступает в качестве необходимого зла. Войну всех против всех невозможно выиграть. Эта война может быть только ограничена в собственных пагубных проявлениях правилами игры, навязанными силой. Т. Гоббс непосредственно отмечает: «Конечной причиной, целью или намерением людей (которые от природы любят свободу и господство над другими) при наложении на себя уз (которыми они связаны, как мы видим, живя в государстве) является забота о самосохранении и при этом о более благоприятной жизни. Иными словами, при установлении государства люди руководствуются стремлением избавиться от бедственного состояния войны, являющегося... необходимым следствием естественных страстей людей там, где нет видимой власти, держащей их в страхе и под угрозой наказания, принуждающей их к выполнению соглашений и соблюдению естественных законов» [14. С. 130].
В связи с этим стоит поставить под вопрос представления о базисе общественных связей и отношений, которыми руководствовался В.А. Жуковский в процессе выполнения им переводов поэм Гомера. Нет оснований объединять в одном утверждении об обществе возможность благополучия, договорные отношения как его основу и представление о злой природе человека. Вместе с тем позиция поэта остается в философском смысле интересной (дискуссионной) и вполне оригинальной. Поэтому досадно, что она не получила некогда достаточного распространения. Е.А. Зброжек отмечает влияние идей В.А. Жуковского на складывание славянофильского направления, которое не ограничивалось «заступничеством за Киреевского» [7. С. 239-240]. Однако стоит допустить, что если бы В.А. Жуковский уделил развитию собственных философских идей чуть больше внимания, тем самым была бы принесена несомненная польза как отечественной, так и мировой мысли.
В то же время все вышесказанное принципиально важно для понимания оснований перевода мест из Гомера, посвященных природе царской власти. Царскую власть В.А. Жуковский по необходимости должен был интерпретировать следующим образом: «Древний мир физический был миром борьбы и великих разрушений. .Начала человеческого общества отвечают сим первобытным временам мира физического. Грозная сила властвует. Частные образования Греции, Рима суть такие же явления жизни гражданской, как явления чудовищ древнего физического мира, которых окамнелости находим в слоях земных» [15. С. 306]. В этой связи интерпретация конфликта, возникшего между Одиссеем, законным правителем, и женихами Пенелопы, претендентами на место правителя, подразумевает глубокое понимание следующих моментов. С одной стороны, следует указать на связи между правителем как носителем естественного (природного) права на владение и предметами владения. С другой стороны, такие связи отсутствуют у претендентов, демонстрировавших искусственность собственных умений при управлении имуществом:
Тут осторожно сказал Телемак светлоокой Афине,
Голову к ней приклонив, чтоб его не слыхали другие:
«Милый мой гость, не сердись на меня за мою откровенность;
Здесь веселятся; у них на уме лишь музыка да пенье;
Это легко: пожирают чужое без платы, богатство
Мужа, которого белые кости, быть может, иль дождик
Где-нибудь мочит на бреге, иль волны по взморью катают.
Если б он вдруг перед ними явился в Итаке, то все бы,
Вместо того, чтоб копить и одежды и золото, стали
Только о том лишь молиться, чтоб были их ноги быстрее.
Но погиб он, постигнутый гневной судьбой, и отрады
Нет нам, хотя и приходят порой от людей земнородных
Вести, что он возвратится, - ему уж возврата не будет [1. С. 12-13].
Перевод В.А. Жуковского неоднократно критиковался за излишнее усиление эпитетов и эмоциональность выражений. Эта эмоциональность отсутствовала в оригинале. Так, А.Н. Егунов отмечает, что «...роскошь эпитетов Жуковского и в отрывках из Илиады, и в Одиссее изумительна. Простые эпитеты часто уступают у него место двусоставным: звонко-пространные сени (в смысле: гулкие; у Мартынова: звучное крыльцо); пустынно-соленый (вместо соленый); мягко-широкий; светло-широкий; темно-широкий; шумноширокий. .Не менее изысканы и эпитеты-существительные. Так, Зевс - „громоигратель“, корабль - „обтекатель“, „облетатель“, „оплыватель морей“; „чарователь тревог“, „успокоитель сладкий сон“. Все это имеет мало общего с Гомером, в частности и с Гомером Жуковского - этим „младенцем, лепечущим на груди природы“» [3. С. 327-328]. В свою очередь, В.Н. Ярхо полагает, что «.персонажи „Одиссеи“ вообще достаточно часто плачут, - в переводе они, как правило, „плачут навзрыд“ (16. 22; 21. 82 сл.; 23. 206 сл.), „заливаясь слезами“ (16. 219), проливая „потоки слез“ (17. 32 сл.). Достав лук Одиссея, Пенелопа „плакала очень громко“ (21. 56 сл.); в переводе: „...зарыдала и долго, // Долго рыдала она...“ После того как Одиссей открылся Телемаку, „так они лили слезы сострадания“ (16. 219); в переводе: „Так, заливаясь слезами, рыдали они и стонали“» [4. С. 479].
Вместе с тем не только эстетический вкус поэта, но прежде всего его оригинальная позиция в философско-культурологических спорах обусловливала необходимость упомянутого «украшательства» и усиления. Точно так стоит отметить логическую необходимость понимания античного наследия как кладезя педагогических образцов. В.А. Жуковский искренне полагал, что найдет в «Илиаде» и «Одиссее» идеалы, указывающие на естественную гармонию в жизни и в делах. Поэтому он переводил эти литературные памятники в духе сказочной старины. Именно это должно было служить целям научения юношества житию по правде. Но дух, в соответствии с которым создавались древнегреческие произведения, «первобытен», насыщен образами природной стихийности и силы. Поэтому правда жизни открывалась как близость такой стихийности и силе, конечно же, облагороженной красотой стихотворной формы. Не менее существенно и то, что В.А. Жуковский, имея собственные социально-философские убеждения, допускал в них некоторую противоречивость. Это наложило отпечаток на переводческую деятельность поэта. Была реализована попытка показать классическую древность, с одной стороны, как образец «первобытной» правды, а с другой - как набор условий для обретения гармонии отношений между правящими и подвластными. Данные условия были заведомо невыполнимы. Поэтому возникли рассогласования в эпитетах, которыми переводчик наделял героев древнегреческого эпоса.
Заключение
Выполненное исследование позволило раскрыть философские основания освоения культурного наследия античности в сфере переводов поэм Гомера, выполненных В.А. Жуковским. Автор убежден, что развитие исследований в данном направлении позволит обнаружить дополнительные культурные смыслы гомеровских переводов и мотивирует переосмысление некоторых привычных точек зрения как минимум на отношения внутри литературного сообщества в России XIX столетия. Поскольку же культурологическая рефлексия такого рода вопросов, которая выполнялась в прошлом, находит живой отклик и в настоящем, равно как продолжаются попытки улучшить переводы произведений Гомера на русский язык, то исследование философских оснований освоения культурного наследия античности в дальнейшем может стать поводом к переосмыслению также и современных реалий. Тем самым в полном объеме раскроется влияние античного наследия на науку и культуру современности.
Литература
1. Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем : в 20 т. Т. 6 : Переводы из Гомера : «Илиада». «Одиссея» / ред. В.С. Киселев, А.С. Янушкевич. М. : Языки славянских культур, 2010. 736 с.
2. Гомер. Илиада. 2-е изд. / пер. с древнегр. Н.И. Гнедича. СПб. : Изд. Лысенкова, 1839. 831 с.
3. ЕгуновА.Н. Гомер в русских переводах XVIII-XIX веков. 2-е изд. М. : Индрик, 2001. 400 с.
4. ЯрхоВ.Н. В.А. Жуковский - переводчик «Одиссеи» // Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем : в 20 т. Т. 6. Переводы из Гомера: «Илиада». «Одиссея» / ред. В.С. Киселев, А.С. Янушкевич. М.: Языки славянских культур, 2010. С. 460-481.
5. Янушкевич А.С. Летопись работы В.А. Жуковского над переводом «Одиссеи» (по материалам его эпистолярия) / сост. В. Киселев, В. Красман, Н. Никонова, А. Плотникова, A. Янушкевич // Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем : в 20 т. Т. 6 : Переводы из Гомера: «Илиада». «Одиссея» / ред. В.С. Киселев, А.С. Янушкевич. М. : Языки славянских культур, 2010. С. 623-669.
6. Киселев В.С. Из истории гомеровских переводов В.А. Жуковского: перевод I и II песней «Илиады» (1849-1851 гг.) // Вестник Томского государственного университета. Филология. 2009. № 4 (8). С. 62-74.
7. ЗброжекЕ.А. Философские идеи В.А. Жуковского // Вече. 2012. Вып. 24. С. 232-241.
8. Komissarov V.N. Russian tradition // Routledge encyclopedia of translation studies / edited by M. Baker. London ; New York : Routledge, 2001. P. 541-548.
9. HallE. The return of Ulysses. A cultural history of Homer's Odyssey. London ; New York : I.B. Tauris, 2008. 289 p.
10. СердечнаяВ.В. Переводы «Одиссеи» А. Попом и В. Жуковским : стилистикосмысловая трансформация эпического текста как способ адаптации к эстетике Нового времени // Язык. Словесность. Культура. 2011. № 3. С. 102-126.