8
Галиева М.А.
Фольклорная традиция в поэме В.В. Маяковского «Про это»
Статья посвящена анализу поэмы В.В. Маяковского «Про это», которая подвергалась резкой критике при жизни поэта. Большое внимание уделено истории изучения фольклорной традиции в творчестве поэта. Поэма «Про это» анализируется с позиций исторической поэтики. Проводятся параллели с русской сказкой, с текстом поэмы С.А. Есенина «Пугачев». Сложное взаимодействие двух систем, фольклорной и литературной, интересовавшее фольклористов (А. А Горелов, Д. Н. Медриш, И.П. Смирнов, А.Л. Налепин), нашло отражение в поэме Маяковского. Анализ поэмы показывает, что автор не просто следовал за фольклорной традицией, а вступал с ней в поэтический «диалог-спор». Поэт обращался к архетипическим моделям, к культу первопредков, выраженному в образе животного тотема. Сопоставление текста поэмы Маяковского с текстами, представляющими архаическую сказочную традицию, позволяет выявить «не бытовой план» поэмы. Большое внимание уделено архетипическим построениям и воссозданной в тексте ритуальной действительности. Прикладной аспект исследования состоит в возможности использования результатов в учебной практике, а именно в преподавании таких дисциплин, как русский фольклор, русская литература XX века.
Ключевые слова: миф; фольклор; литература; Маяковский; сказочная традиция.
маяковский фольклорный традиция
1. Введение
Проблема фольклоризма в творчестве В. В. Маяковского по-настоящему не разработана, даже упущена из виду исследователями, хотя существует ряд статей еще довоенного времени (30--40-е гг.), в которых поднималась тема «Маяковский и фольклор». Так, в журналах «Литературный современник», «Литературный критик» вышли статьи А. Дымшица [Дымшиц, 1936; Дымшиц, 1940], И. Дукора [Дукор, 1940, с. 122--143], в «Новом мире» напечатана статья В. К. Красильникова «К вопросу о народности Маяковского» [Красильников, 1937, с. 239--245], однако все эти исследования носят фрагментарный характер. Данная проблема начала вновь затрагиваться в 50-- 60-е гг. в работах П. Выходцева, И. Правдиной, Д. Молдавского, А. Мордвинцева, а также Е. И. Наумовым был разработан семинарий «В.В. Маяковский» [Наумов, 1963], в котором косвенно затрагивались вопросы, связанные с фольклорными элементами в творчестве поэта. Время «обусловило» эти работы: фольклорная традиция в поэтике Маяковского рассматривалась преимущественно как стилизация, следование за фольклором. По-новому, в теоретическом ключе, эта проблема начала возникать только в трудах И. П. Смирнова [Смирнов, 1978, с. 195], Д. Н. Медриша [Медриш, 1980]. Стоит обратить внимание также на то, что для исследования фольклорной традиции в творчестве поэта избирались главным образом ранние его произведения, которые связаны с особой мифопоэтикой, проблемой космизма [Альфонсов, 1966, с. 95--96]. По этим причинам говорить о фольклорной традиции в поэме «Про это» несколько затруднительнее, чем о ее развитии в поэмах «Человек» или «Облако в штанах», однако текст поэмы, ее «внутренний сюжет» выстраивается по особым законам фольклорной логики, которые и будут предметом нашего рассмотрения.
2. Концепция «нового человека» и фольклорный код в поэме
В поэме «Про это» представлено рождение нового человека. Исследователи указывают на «условия создания поэмы», которые были необычными для поэта: «Он писал ее в период добровольного домашнего “заключения”, к которому как бы приговорил себя ровно на 2 месяца, чтобы наедине с самим собой разобраться во всем, что вставало неотступной, еще нерешенной темой: каким должен быть новый человек, его мораль, его любовь, его быт?» [Маяковский, т. 4, с. 436]. Думается, что поэма «Про это» не просто о быте, ее нужно рассматривать в контексте как позднего, так и раннего творчества (одна отсылка к поэме «Человек», написанной за семь лет до этого, заставляет прочесть обе вещи в контексте одной традиции).
Очень точно определил тему, внутренний сюжет поэмы «Про это» З. С. Паперный, увидевший в произведении «борьбу» за себя нового: «Человек, который в борьбе со старым миром борется и с пережитками прошлого в самом себе -- таким все более явственно предстает перед нами лирический герой поэмы» [Паперный, 1958, с. 240]. Интересно, каким образом происходит эта борьба, рождение в ней нового человека. В контексте нашей темы, фольклорной традиции в творчестве поэта, в первую очередь, обращает на себя внимание то, что лирический герой «размедвеживается»:
Вчера человек --
единым махом клыками свой размедведил вид я!
Косматый.
Шерстью свисает рубаха. [Маяковский, т. 4, с. 146]
Для чего нужен именно такой образ, сравнение себя с медведем? В этом случае вспоминается не только травестирование, облачение себя то Знакомой, то Каменной бабой [Лахти, 2008, с. 107] (трагедия «Владимир Маяковский), то шутом (поэма «Облако в штанах»), то Иваном-конем (поэма «150000000»), но и есенинский «Пугачев» с уподоблением главного героя медведю. Стоит отметить, что в обеих поэмах есть одна общая деталь -- «падающий лист»:
Знаешь ли ты, что осенью медвежонок
Смотрит на луну,
Как на вьющийся в ветре лист? [Есенин, т. 3, с. 21]
У Маяковского медведь, ревущий от боли, бунтующий зверь, сотрясает все вокруг:
Вот так медведи именно могут: недвижно,
задравши морду,
как те,
повыть,
извыться и лечь в берлогу, царапая логово в двадцать когтей.
Сорвался лист. [Маяковский, т. 4, с. 147]
Итак, одна и та же деталь упомянута разными поэтами, в разных контекстах, однако в одной ритуальной ситуации -- уподобление себя медведю, причем у Есенина луна как лист (действие происходит осенью), а у Маяковского, в поэме которого действо также происходит по осени, -- «сорвался лист», «лечь в берлогу». В этом контексте, на наш взгляд, необходим один этнографический комментарий. У славян существовали «змеиные» дни, когда змеи осенью прятались под камень, и считалось, что таким образом обновлялся годовой цикл [Рыбаков, 1994, с. 200]. Как известно, медведь, по славянским представлениям, связан не только с брачной, свадебной символикой, но и с календарным циклом. Думается, что в поэтике Маяковского проявлена именно эта традиция. Обращение к фольклору, к тотемическим временам, приводит поэта и его нового героя (ведь Маяковский создавал нового героя) к космическому обновлению человека, страны (как в поэме «150000000»), Вселенной. Может быть, текст Маяковского не имеет прямой переклички с есенинским «Пугачевым», но оба поэта интуитивно обратились к одному и тому же архетипу, образу животного-тотема, связанного со знаниями первопредков. Можно сказать, что и в такой форме выразился отпор «будничной чуши», мещанству, против которого особенно активно выступал Маяковский в последние годы творчества (одной из причин, из-за которой не приняли поэму «Про это» критики и коллеги по цеху, была открытая борьба поэта с мещанским взглядом на искусство. Подробнее об этом -- в указанной статье З. С. Паперного). На эту архаическую связь, преемственность мифа указывает и отчетливо просматривающийся в поэме архетип дороги, выраженный, думается, семантически однозначно:
Подо мной подушки лёд.
С Ладоги дует.
Вода бежит.
Летит подушка-плот.
Плыву.
Лихорадюсь на льдине-подушке. [Маяковский, т. 4, с. 149]
Здесь обратимся к образному строю русской загадки о смерти, об «уточке на плоту», где плот -- способ переправы в мир мертвых, в страну предков:
Сидитъ утка
На тату-плоту;
Никто отъ нея не уйдеть:
Ни царь въ Москв?,
Ни король въ Литв?,
Ни рыба въ мор?,
Ни зв? рь въ пол? (нор?). [Загадки…, 1876, с. 252]
Так, лирический герой Маяковского плывет на плоту, «лихора дясь» и видя перед собой «второго человека», как бы придуманного им самим:
Он! Он --
у небес в воспалённом фоне, прикрученный мною, стоит человек.
Стоит. [Маяковский, т. 4, с. 150]
В контексте фольклорной традиции становится вполне понятным, для чего Маяковский вводит в строй поэмы alter ego -- чтобы произошло обновление человека, нужно преодолеть свою прежнюю суть. Идею отречения от самого себя и обретения себя в новом качестве находим и в поэме «Человек», с которой явно перекликается поэма «Про это». В последней части поэмы «Человек» поэт говорит об отпевании самого себя:
Небо какое теперь?
Звезде какой? Тысячью церквей подо мной затянул и тянет мир:
«Со святыми упокой!» [Маяковский, т. 1, с. 272]
В данном контексте важно еще обратить внимание на то, что герой говорит о себе как о «слепом»: Глаза слепые,
голос нем. [Маяковский, т. 1, с. 257]
Важность подобной характеристики состоит в том, что в фольклорной погребальной традиции покойника характеризуют как незрячее существо: «в момент смерти с его зрением происходят яв ные изменения, наступает, если можно так сказать, смена “виденья”, он теряет способность видеть как живые» [Никитина, 2008, с. 16]. Мотив «ожившего покойника», фарсовое умерщвление себя самого означает в поэтике Маяковского обретение новых знаний героем посредством инициации. Кроме того, анализируя присутствующий в тексте поэмы «Про это» образ человека, «прикрученного» к небу, можно говорить о мотиве «небесного ограждения» -- в значении ряжения, одевания светилами, то есть обретения нового знания. Ср.: «Читающій заговоръ не только окружаетъ себя тыномъ, но еще од?вается небомъ, покрьтвается облаками, подпоясывается ясными зорями, обсаживается частыми зв?здами и т. д.» [Познанский, 1995, с. 254]. Как в поэтике Есенина, так и в поэтике Маяковского этот мотив, в трансформированном виде, организовал особую образность и метафорику, которую, по известным причинам, отвергали имажинисты. Однако анализ поэтики показывает тесную связь с архаическими представлениями об обновлении Вселенной, о выходе человека из профанной длительности бездуховного времени, с которым боролся Маяковский.
В связи с этим можно вспомнить сказку про Ивана -- Медвежье Ушко, героя, рожденного от женщины и медведя. Эта сказка, вероятно, связана с тотемическими представлениями о медведе. Конечно, некоторые этнографы вообще не ставят вопрос таким образом, отказывая в тотемизме восточным славянам [Токарев, 1957], однако, думается, в этом отношении важны труды В. Я. Проппа (о связи сказки с древними формами сознания, тотемическими мифами) и монография Н. В. Новикова, в которой сказка об Иване -- Медвежьем Ушке представлена в ее связи с тотемическими верованиями предков [Новиков, 1974]. Иван -- культурный герой, получивший знания от Медведя. Стоит обратить внимание на то, что герой Маяковского «омедвеживается» под Рождество, -- в этом случае также можно говорить о следовании за фольклорной традицией. Образ медведя принадлежит брачной символике, что отразилось в ярынных песнях, яв ляющих собой свадебный цикл. Этнограф, фольклорист Т. А. Бернштам отмечает «заклинательный» характер этих песен, в которых жених мыслился как медведь. Песенное заклинание на брак «приурочивалось к рубежу осени и зимы (по природной примете: «Асiнка чырванеець -- дзяцюк шалеець / дурэе»), а символический пик -- к празднику Рождества Христова» [Бернштам, 2011, с. 189]. Было бы несерьезным возводить текст Маяковского к какой-то одной разновидности мифолого-обрядовой символики (в этом случае можно отказаться от экспликации обрядово-свадебных коннотаций в тексте поэме), но сам факт обращения медведем под Рождество знаменателен и продиктован фольклорной логикой, хотя мы всегда настаиваем на непрямом следовании фольклорной традиции, на выявлении «внутренних» форм фольклоризма (этот вопрос в теоретическом ключе разработан А. А. Гореловым [Горелов, 1979, с. 35--36]).
Кроме того, в поэме элементом переправы в иномир выступает не только плот, но и сам лирический герой, который представлен медведем и кораблем:
Мачт крестами на буре распластан, корабль кидает балласт за балластом. [Маяковский, т. 4, с. 159]
Представление тела кораблем встречаем в поэме Есенина «Пугачев», в которой отобразилась измененная антропокосмическая модель:
Я ж хочу научить их под хохот сабль
Обтянуть тот зловещий скелет парусами
И пустить его по безводным степям,
Как корабль. [Есенин, т. 3, с. 26]
В поэме и месяц предстает в виде ладьи, и тело человеческое:
Не удалось им на осиновый шест
Водрузить головы моей парус. [Есенин, т. 3, с. 7]
Итак, мы выявили два фольклорных элемента, объединяющих поэмы Есенина и Маяковского, но на этом «ритуальный орнамент» не заканчивается. Особый интерес представляет то, что герой заявляет себя скоморохом:
Но чтоб теперь же...
чтоб это серьёзно... --
Слушали, улыбаясь, именитого скомороха. [Маяковский, т. 4, с. 163]
3. Выводы
Можно сделать заключение, что герой представлен Маяковским ряженым, медведем, кораблем, скоморохом в пределах одного воссозданного в тексте произведения погребального комплекса, все эти элементы позволяют выстроить «ритуальный орнамент» поэмы. И дело здесь даже не в перекличке или поэтическом диалоге с Есениным, а в законах фольклора -- именно это указывает на наличие элементов дожанровых образований в поэме и на то, что все эти образы в текстах обоих поэтов не случайны.
Сопоставление текста Маяковского с текстами, представляющими архаическую сказочную традицию, позволяет, по словам И. П. Смирнова, «извлечь архетипический смысл текста». Все это позволяет и нам, с определенной долей уверенности, поставить вопрос о трансформации фольклорной традиции и в позднем, послеоктябрьском творчестве В. В. Маяковского, когда связь с фольклором не только не исчезла, но, вероятно, углубилась и проявилась на разных уровнях текста.
Литература
1. Альфонсов В. Н. Поэт -- живописец / В. Н. Альфонсов // Слова и краски : очерки из истории творческих связей поэтов и художников. -- Москва ; Ленинград : Советский писатель, 1966. -- С. 95--96.
2. Бернштам Т. А. Появление на свет : Иван -- Медвежье Ушко / Т. А. Бернштам // Герой и его женщины : образы предков в мифологии восточных славян. -- Санкт-Петербург : МАЭ РАН, 2011. -- С. 167--217.
3. Горелов А. А. К истолкованию понятия «фольклоризм литературы» / А. А. Горелов // Русский фольклор. -- Ленинград : Наука, 1979. -- Т. XIX. -- С. 31--48.
4. Дукор И. Маяковский -- крестьянам / И. Дукор // Литературный критик. - 1940. -- № 5--6. -- С. 122--143.
5. Дымшиц А. Маяковский и народное творчество / А. Дымшиц // Красная новь. -- 1936. -- № 4. -- С. 201--214.
6. Дымшиц А. Маяковский и фольклор / А. Дымшиц // Литературный современник. -- 1940. -- № 3. -- С. 125--131.
7. Есенин С. А. Полное собрание сочинений : в 7 т. / С. А. Есенин. -- Москва : Наука ; Голос, 1997. -- Т. 1--7.
8. Загадки русского народа : сборник загадок, вопросов, притч и задач / сост. Д. Садовников. -- Санкт-Петербург : Типография Н. А. Лебедева, 1876. -- 344 с.
9. Красильников В. К вопросу о народности Маяковского / В. Красильников // Новый мир. -- 1937. -- № 5. -- С. 239--245.
10. Лахти К. Футуристическое жизнетворчество : «женское тело» в трагедии «Владимир Маяковский» / К. Лахти // Творчество В. В. Маяковского в начале ХХI века : новые задачи и пути исследования. -- Москва :ИМЛИ РАН, 2008. -- С. 107--114.