Запорожский национальный университет
ФОЛЬКЛОРНЫЙ ИНТЕРТЕКСТ РОМАНА Д. МОРДОВЦЕВА "ЦАРЬ И ГЕТМАН"
Гринь Ю.В.
г. Запорожье, Украина
Аннотация
В статье анализируются специфика, функции и формы фольклорного интертекста романа Д. Мордовцева "Царь и гетман". Произведения русского и украинского фольклора, вошедшие в текст романа на уровне цитат и аллюзий, функционально подразделены на два ряда. К первому ряду относится интертекст, дающий оценку описываемой эпохи и характеристику историческим персонажам; а ко второму - интертекст, раскрывающий внутренний мир героев, передающий их чувства и переживания.
Ключевые слова: интертекст, фольклор, исторический роман, цитата, аллюзия.
У статті аналізуються специфіка, функції та форми фольклорного інтертексту роману Д. Мордовцева "Цар і гетман". Твори російського та українського фольклору, які увійшли до тексту роману на рівні цитат та алюзій, функціонально поділені на два ряди. До першого ряду відноситься інтертекст, що дає оцінку описуваної епохи і характеристику історичних персонажів; а до другого - інтертекст, що розкриває внутрішній світ героїв і передає їхні почуття та переживання.
Ключові слова: інтертекст, фольклор, історичний роман, цитата, алюзія.
This article is an attempt to analyze the specific character, functions and forms of the folk intertext in the D. Mordovtsev's novel "Tsar and Getman". Constituting a part of the novel's intertextual level, the folklore texts give a better idea about the culture of the past as well as about the country's history. They also reflect and validate the popular vision of the events depicted. The most numerous are the author's references to historical genres of folklore (namely, historical song, duma and legend) that accumulate national memory about the events of the past and the legendary personalities. The folk intertextuality of the novel becomes a source of historical data, unfolds the author's attitude towards the described episodes and forms readers' perception of characters and events.
As regards intertextual figures, quotation and allusion turn out to be the most productive ones. All the same, the allusions can be made solely to the works that, in the author's opinion, are familiar to his readership and, consequently, can be reconstituted in full with no effort.
The novel's intertextuality can be divided into two categories:
- the one evaluating the described epoch and characterizing the historical characters;
- the other revealing inner world of the characters, showing their feelings and emotions.
The legend about cynocephali (men having the head of a dog), similarly to the different pieces (the legend, the duma and the historical song) about Palii and his relations with Mazepa fit in the first category. The second category comprises folklore that conveys inner state of Motria Kochubei, mirroring her feelings toward the getman. These are "Duma about Marusia Bohuslavka", Kupala festive songs, lyrical songs and others.
Key words: intertextuality, folklore, historical novel, quotation, allusion.
Даниил Лукич Мордовцев - известный писатель-беллетрист второй половины ХІХ в. Несмотря на известность автора среди читателей, критики-современники, как правило, оставляли без внимания его романы, считая их "бульварными" и относящимися к литературе "второго сорта". Б.Б. Глинский в очерке к 50-летию творческой деятельности Д. Мордовцева отмечает, что "критика обходила его произведения глубоким молчанием или беглыми заметками" [1, с. 234]. Иногда творчество Д. Мордовцева получало полярные отзывы. И.И. Замотин называет писателя "видным представителем исторического романа 60-70-х гг.", произведения которого написаны "живо, нередко художественно" [2, с. 142-143]. Э.С. Литвин, напротив, относит Д. Мордовцева к числу "второсортных романистов", ставя его в один ряд с Вл. Соловьёвым [3, с. 503]. Также стоит отметить, что Д. Мордовцев писал как на русском, так и на украинском языках, и одновременно вошёл в историю двух литератур. В украинской литературе он известен под именем Данило Мордовець. Интересен отзыв И.Я. Франко [4, с. 183-184], который, критикуя русскоязычные романы писателя, высоко оценивает его произведения, созданные на украинском языке. Критик разграничивает литературные ипостаси "мыслителя, учёного и романиста Мордовцева" и "украинско-русского поэта Мордовця". С.А. Ефремов невысокого мнения о Мордовцеве-романисте, он пишет, что автор в истории "не тямить нічогісінько", однако при этом отмечает "іскру щирого почування та безпосереднього ліризму" [5, с. 322] в его произведениях. Однако все критики отзывались о творчестве Д. Мордовцева в целом, редко обращаясь к анализу отдельных произведений.
В последующие годы романы Д. Мордовцева оказываются забытыми. В советском литературоведении исследованием жизни и творчества писателя занимался В.С. Момот. Его исследования носят разносторонний характер: биография писателя [7], его мировоззрение и критические отзывы о нём [6; 7], анализ некоторых наиболее известных романов Мордовцева [7]. Вместе с тем, вне поля зрения исследователя остаются ещё многие произведения, их проблематика и художественные особенности.
В конце 80-х-90-е гг. ХХ в. происходит всплеск читательского и научного интереса к исторической прозе, что было продиктовано серьёзными общественными переменами, переосмыслением и изменением оценок отдельных исторических периодов и личностей, а также необходимостью нового прочтения произведений, реконструирующих события прошлого. В поле зрения читателей и исследователей попадают произведения малоизвестных, забытых авторов, среди которых и Д. Мордовцев. Творчество писателя - профессионального историка и фольклориста интересно переплетением официального и народного видения прошлого. Причём зачастую в его романах и повестях на первый план выходит именно народная оценка описываемых событий, выражающаяся через интертекстуальные отсылки к фольклору. Таким образом, произведения Д. Мордовцева привлекают к себе внимание необычным, "нетрадиционным" взглядом на известные исторические факты.
В этот период (80-90-е гг.) начинают издаваться его романы, во вступительных статьях к которым [8-11 и др.] даются краткие характеристики творческого наследия писателя. В постсоветский период был защищён ряд диссертаций, посвящённых вопросам "научной биографии" Д. Мордовцева [12], художественным особенностям отдельных романов [13] и ряда произведений автора [14], а также его творчеству в контексте русской и украинской литературы второй половины ХІХ в. [15-17].
Однако не проводилось целостного анализа творческого наследия писателя, не обращалось внимание на специфику художественной интерпретации отдельных исторических периодов в его произведениях и на характер обращения автора к русскому и украинскому фольклору.
Актуальность данной статьи обусловлена проблемой малоизученности творческого наследия Д. Мордовцева, необходимостью расширения представлений о многообразии литературного процесса второй половины ХІХ в., возросшим интересом к исторической прозе и её интертекстуальному анализу, необходимостью исследования форм и способов введения фольклорных произведений в авторские художественные тексты, расширения знаний о многообразии форм связи литературы с фольклором, определения специфики и функций фольклорного интертекста в системе литературного произведения.
Важное место в творчестве Д. Мордовцева занимает тема исторического прошлого Украины, которая находит своё отображение в таких произведениях, как повести "Палий", "Крымская неволя", "Архимандрит-гетман", романы "Сагайдачный", "Булава и бунчук", "Царь и гетман" и др.
Роман "Царь и гетман" интересен переплетением русского и украинского дискурсов [18; 19]. Показательно, что отображение событий русской истории в романе основывается на традициях научных трудов по истории России (С.М. Соловьёв, Н.И. Костомаров) и русских исторических романов первой половины ХІХ в. В основе принципа отображения и авторских оценок событий украинской истории находится фольклорная традиция и произведения, рассматриваемые нами в качестве интертекста.
Цель статьи - проанализировать специфику и функции фольклорного интертекста романа Д. Мордовцева "Царь и гетман".
В современном научном дискурсе понятия "интертекст" и "интертекстуальность" не всегда чётко дифференцируются, а иногда и употребляются как синонимичные. Однако французская исследовательница Н. Пьеге-Гро разграничивает данные термины. Интертекст она определяет как "совокупность текстов, отразившихся в данном произведении" [20, с. 48], а интертекстуальность как "устройство, с помощью которого один текст перезаписывает другой текст" [20, с. 48]. Классифицируя интертекстуальные связи [20, с. 84-110], Н. Пьеге-Гро использует критерий "эксплицитности / имплицитности". Так, к эксплицитным связям исследовательница относит цитату и референцию, а к имплицитным - плагиат и аллюзию.
В анализируемом нами романе фольклорный интертекст представлен такими формами интертекстуальности, как цитата и аллюзия. Однако если цитата - это "отрывок текста, эксплицитно и дословно воспроизведенный в другом тексте" [20, с. 228], то аллюзия представляет собой "косвенную отсылку" [20, с. 91-92].
Интертекст в произведении, как правило, может выполнять ряд функций, классификацию которых дал Р. Якобсон [21]. В романе "Царь и гетман" фольклорный интертекст обладает такими функциями, как экспрессивная, опознавательная и метатекстовая.
Описываемая эпоха (начало XVIII в.) - время активных завоеваний и освоения новых территорий. Это период, когда народ в процессе разных военных кампаний сталкивается с представителями других народов и, соответственно, происходит актуализация традиционной оппозиции "свой-чужой". Примером таких представлений может служить цитируемая легенда о песиголовцах, которую рассказывает донской казак. Характерно, что в русском фольклоре эта легенда не зафиксирована, однако она представлена в украинском фольклоре. Г. Булашев в книге "Український народ у своїх легендах, релігійних поглядах та віруваннях" [22] среди предполагаемых источников легенды называет произведения древнегреческих и древнеримских писателей, "Александреиду", "Книгу Еноха", а также народную и церковную живопись и иконопись. Таким образом, можно предположить, что легенда бытовала на широкой территории (в том числе и среди донского казачества), но зафиксирована только в украинских нарративах, с которыми Мордовцев - выходец из Украины - был, безусловно, хорошо знаком.
Исследователи украинской демонологии отмечают, что песиголовцы в легендах являются "символом жестокости" и "олицетворением опасности от чужеземных народов" [23; 24]. Для героев романа песиголовцы - это турки, с которыми они встречались во время азовских походов. В романе отражены основные представления о людях с песьими головами: живут "на краю света" [25, с. 93], передвигаются на одной ноге, а в случае опасности объединяются в пары ("..коли он тихо идет, так на одной ноге скачет, а коли ему нужно наутек, так зараз в сцепку друг с дружкой - и тут уж их сам черт не пымает..." [25, с. 96]). Эта легенда аллюзивно восходит к Библии, так как песиголовцы - это слуги Ирода, которые хотели украсть Младенца Иисуса [25, с. 96]. С помощью легенды автор раскрывает народное отношение к противнику и мифологизирует исходящую от него опасность.
Один из главных героев романа, чей образ воссоздаётся путём множественных интертекстуальных отсылок к произведениям устного народного творчества, - фастовский полковник Семён Палий. Так, ещё в начале романа няня рассказывает Мотре Кочубей о полковнике, который "од святой золы уродивсь" [25, с. 49]. Автор цитирует легенду о Палие, состоящую из ряда распространённых фольклорных мотивов: о "чудесном" рождении [25, с. 49-50], получении прозвища "Палий" (".Семеник чорта убив - спалив его. От запорозьци й кажуть:,,Оце так козак! Оце так Палий - самого чорта спалив". А кошовый и каже:,,Ну, брате, буде же ты Палием, та йди на Вкраину, та пали от так усяку нехрист, як ты дидька лисого спалив"") [25, с. 51], подвигах ("Як оце побаче татарина, так зараз из мушкета - лусь! - и вбив татарина. А як побаче ляха, то зараз шаблюкою - брязь! - и стяв головку у ляшка. А як побачит жидовина, то зараз на аркане его, та на осину и повисит, як собаку." [25, с. 51]), неуязвимости ("А сам вин - Мати Божа! - такий, що его ни куля не бере, ни шабля не вруба, мов зализо" [25, с. 51-52]) и силе полковника ("А кинь у его такий, що ледве земля его держить, а на простого коня вин только руку положит, так той кинь на землю пада. А шабля в его в пьять пуд-таки важка. Як оце який козак провинится, то Палий и дае ему свою шаблю нести, так той бидный аж стогне - не пидниме нести" [25, с. 52]). Когда Мотря замечает, что, по легенде, чёрта спалил святой Юрий, няня говорит, что "то таки святый Юрко, а се - Палий" [25, с. 51]. Таким образом, подчёркивается традиционность этого мотива, возможность замены имени одного героя именем другого. С другой стороны, сопоставление Палия со святым может означать сакрализацию полковника в народном сознании и, следовательно, веру в его сверхспособности и непобедимость в любом противостоянии. Постоянный антагонист Палия - Мазепа, который имплицитно сравнивается с нечистым, уже изначально обречён на поражение.
Противопоставление Палия и Мазепы по принципу "протагонист / антагонист" проходит через весь роман. Такая интерпретация образов двух казацких лидеров берёт своё начало из фольклорной традиции. Так, Е.Н. Гончаренко на основе анализа произведений украинского устного народного творчества о Палие и Мазепе делает вывод, что "народ однозначно трактует Мазепу как предателя., авантюриста, нивелирует все его порывы относительно освобождения Украины от московских порядкив, и героизирует личность Палия - народного мстителя, который продолжал дело Б. Хмельницкого" [26, с. 62].
Личность Палия мифологизируется уже при жизни полковника. Это свидетельствует о том, что для героев романа Палий - по-настоящему народный казацкий лидер, в отличие от Мазепы, в характеристиках которого постоянно акцентируется его польское происхождение. Показательно и их окружение. Мазепу охраняют "сердюки", о которых Д. Мордовцев пишет, что "это были большею частью молодые украинцы, дети наиболее "значных" малороссийских семейств, из коих Мазепа, воспитавшийся на польский лад, старался искусственно выковать нечто похожее на европейское дворянство и польское шляхетство, положительно несовместимое с глубоко демократическим духом казачества и всего украинского народа" [25, с. 41]. О "хлопцах"-казаках Палия в одной из сцен сказано, что они "всю ночь гуляли "на улице" и напролет всю ночь горланили то "Гриця", то "Ой сон, мати", то "Гоп, мои гречаники..." [25, с. 68], тем самым акцентируется внимание на том, что казаки - представители народной украинской культуры, они хорошо знакомы с фольклором, естественны в своём поведении и никому не подражают (в отличие от сердюков Мазепы). Показательно, что Мордовцев не цитирует эти песни, а лишь даёт на них аллюзивную отсылку через название, что является свидетельством их популярности и широкой известности как среди представителей XVIII в. (когда разворачиваются события романа), так и среди современников писателя.
Как в оценке исторических героев, так и в оценке событий, автор ориентируется не на официальную, а на народную историю, отражённую в фольклорных сюжетах и произведениях. Интертекстуальные отсылки к фольклорным текстам выражают авторское отношение к описываемым событиям, передают отношение героев к происходящему и предопределяют читательское восприятие.
В романе цитируется историческая песня "Ой пише та пише гетман Мазепа" [27, с. 323326, 327-330], описывающая предательство Мазепы, донос царю на Палия, вследствие чего Палий был сослан в Сибирь [25, с. 158-159]. В некоторых вариантах этой песни, представленных в сборнике "Українська народна творчість. Історичні пісні" под редакцией М.Т. Рыльського и К.Г. Гуслистого есть упоминание о Полтавской битве.