После того, как интересы четко выражены, они должны быть агрегированы, т. е. объединены в единое целое или же включены в более широкие программы, способные обеспечить победу большинству, выступающему с различными идеально совпадающими целями. Институтами или организациями, которые выполняют эту функцию агрегирования, могли бы стать профсоюзы на общегосударственном или региональном уровнях, политические партии или партийные коалиции или же какой-либо согласительный комитет.
Представим себе, что в различных странах интересы уже четко определены различными феминистскими, экологическими движениями, обществами потребителей и т. д. Эти интересы не будут интегрированы одинаково в многопартийную, двухпартийную системы или же в систему с одной правящей партией. В первом случае возможно одновременное существование нескольких приоритетов, касающихся актуальных проблем, будь то внешняя политика или законодательство по контролю над рождаемостью, налогообложением, безработицей и т. д. Обычно какой-то партии будет принадлежать инициатива защиты того или иного конкретного интереса, но тогда ее позиция, оставляющая ее в меньшинстве в многопартийной системе, обяжет ее найти себе союзников путем переговоров и компромиссов. Процесс агрегирования интересов завершится окончательно на парламентском уровне или же в процессе переговоров между лидерами различных партий, представляющих фактическое большинство.[7. C.65]
В двухпартийной системе, напротив, центр агрегирования будет обычно определяться лидерством партии, находящейся у власти, после проведения серии дебатов и даже борьбы фракций. В системе с одной правящей партией процесс агрегирования интересов осуществляется до сих пор в рамках партии, но иногда сильно ощущаются различные воздействия, например, со стороны правительства, церкви или армии. В условиях политического режима с сильной личной властью сам лидер партии может стать примирителем различных интересов. Это означает, что в соответствии с контекстом ту же самую функцию смогли бы выполнять такие специализированные структуры, как политические партии, профсоюзы, парламенты и т. п.; тогда как в другом месте эта функция могла бы оказаться в руках одного человека или его непосредственного окружения и реализовываться в соответствии с этническими, клановыми, потребительскими или семейными проявлениями.
2.2 Значимость функциональной эквивалентности
Применение принципа функциональной эквивалентности особенно полезно при рассмотрении значительно различающихся между собой стран. Функционалисты целенаправленно разработали этот принцип, чтобы получить возможность сравнения таких двух стран, где в одной формирование государственной структуры находится еще в зачаточном состоянии, а другая уже достигла высокого уровня структурной дифференциации.
Несомненно, что чем больше система развивается, тем более она становится дифференцированной; специализация ее структур имеет тенденцию расти до тех пор, пока каждая отдельная функция не будет выполняться соответствующим социальным институтом. Задача исследователя-компаративиста - показать, каким образом исторически сформировались различные специализированные политические учреждения -- органы исполнительной власти, законодательные органы, чиновничий аппарат, суды - и показать, каковы те функции, которые могли бы выполняться сходными структурами в различных исторических, культурных и системных контекстах.
Например, функция мобилизации, привлечения сил, средств часто ускользает из сферы действий центральных политических структур. Хорошо известно, что эту роль могут выполнять институты, не принадлежащие к политической сфере, например, религиозные (мы можем вспомнить о роли гуситов в прошлом или же в недавние времена - мусульманского духовенства - Аятолла); газеты (примера «Аль Ахрам» достаточно); университеты (от университета Аль Азхар в Каире до Тегеранского); профсоюзы, армия или даже спортивные союзы.[11. C.222]
С политическими институтами могут соперничать религиозные организации. Тем не менее, как отметил Ги Эрме, политическое присутствие и активность церковной иерархии, духовенства и организованных католических активистов является заметным «особенно при режимах, характеризующихся одновременно авторитарным характером власти и неспособностью или отказом допустить достаточное или всеобщее участие граждан в политической системе... В этих странах религиозные организации являются единственными, кто способен предложить основные структуры, руководителей и средства выражения мнений, отличные от тех, которые находятся под контролем власти или господствующей олигархии»8. Тем самым очевидно, что политическая роль религиозных организаций соответствует особому состоянию системы.
В тех особых условиях, в которых находятся страны Восточной Европы, недовольство выражалось самыми разнообразными специфическими средствами: через журнальные публикации, кружки интеллигенции (например, в Чехословакии в период Пражской весны); в университетах (в Будапеште в 50-е годы и в Бухаресте в 1985 г.); оно концентрировалось вокруг отдельных церковных иерархов (и не только в Польше и Венгрии); через армию, которая в большинстве случаев меньше подчинялась Москве, нежели партия; вокруг фракций, особенно в тех случаях, когда классическое противостояние определилось между «догматиками» и «приверженцами Москвы», или же «ревизионистами» и «националистами»; или же концентрировалось вокруг сильных личностей.[3. C.354]
Значимость функциональных эквивалентностей может меняться не только в соответствии с различиями, существующими между сравниваемыми странами, но также в зависимости от роли, принадлежащей данной функции, и ее значения в данной политической системе. Установить эквивалентность модернизирующейся европейской буржуазии прошлого столетия с бюрократией, изучавшейся Эйзенштадтом, или же с военными хунтами в ряде стран третьего мира, несомненно, значительно труднее, нежели показать эквивалентность между государственным секретарем во Франции и государственным министром, не входящим в Кабинет, в Великобритании.
С другой стороны, установление эквивалентности не следовало бы ограничивать сравнением по наиболее важным функциям. Например, весьма познавательным могло бы оказаться рассмотрение предварительных выборов в США, как выполняющих ту же функцию, что и первый тур голосования в избирательной кампании во Франции. Аналогичным образом практику опросов общественного мнения в том виде, в каком она осуществляется в Великобритании, можно было бы рассматривать как эквивалент этому первому туру голосования. Если пренебречь рассмотрением этих эквивалентностей, можно не получить представления не только о том, как формируются позиции избирателей, но и о том, как осуществляется выбор политического лидера.{3. C.358]
Значение принципа функциональной эквивалентности очевидно, но его эмпирическое воплощение порой является очень трудным. Теоретическое представление о том, что некоторые функции выполняются повсюду, помогло компаративистам понять важность некоторых структур, выявить их скрытые задачи, их побочные роли.
Очевидно, всегда можно утверждать, что интересы повсюду в мире обязательно выделяются, четко выражаются и агрегируются.
Такого рода сравнительный анализ привел бы исследователя к необходимости по-новому оценить значимость самих выборов даже в условиях полиархий и показать, например, их универсальное, символизирующее значение. Но, двигаясь далее по этому пути, не всегда удастся добиться подлинной истины. Как уже указывалось, Д. Сартори выражал сомнение по поводу полезности применения таких понятий, как, например, «политическое участие», к системам, в которых они в действительности не реализуются. Очевидная опасность использования концепции функционализма заключается в размывании содержания понятий, которые могут утратить свою аналитическую силу, если будут распространены на слишком большое число самых различных политических режимов.
Функциональная эквивалентность в качестве аналитического орудия, выкованного западными учеными для постижения особенностей незападных стран, имела и другое важное следствие. Она способствовала ослаблению этноцентризма исследователя, превращая его в проницательного свидетеля. Будучи поборником демократии, он может приобрести достаточную широту взглядов, чтобы оценить, например, некоторые позитивные функции авторитарных режимов. Нам доказали, что наши предвзятые «антивоенные предубеждения» и «предпочтение гражданского образа правления» не позволяют нам оценивать военные перевороты «нейтрально и с научных позиций»; т. е. не как неправомерные, лишенные функциональной ориентации неконституционные отклонения, а как неизбежные события. Нам неизвестны их законно-конституционная основа, их необходимость, их функциональное сходство с выборами. И действительно, в этих утверждениях есть своя доля правды. Доступные для всякого рода произвольных толкований, они могут послужить стимулом к тому, чтобы ставить под сомнение реальность и далее. Беспристрастно поставленный вопрос относительно функциональной роли политической коррупции может прозвучать скандально. Но он, несомненно, поможет понять, почему некоторые явления вновь и вновь возникают в некоторых контекстах.
Недостаток функционализма состоит в том, что такие теоретические выводы редко получали четкую формулировку. Определение универсальных функций, как показал Г. Тойне, не слишком помогло дать ответ на вопрос «как должны государства решать эти проблемы или нужды». Хотя некоторые исследовательские вопросы были и могут быть сформулированы в рамках таких функциональных схем, они не предполагают изучения взаимосвязей.
Заключение
функциональный эквивалентность парсонс
Итак, понимание институтов как функционально дифференцированных систем позволяет рассматривать изменения в любой части социальной системы в перспективе их взаимосвязи со всей системой как целым. Однако динамический анализ невозможен только с точки зрения системного рассмотрения институциональной структуры. Для проведения такого анализа необходимо ввести обобщающее истолкование поведенческих тенденций людей в той ситуации, в которой они находятся, с их потребностями и ожиданиями. Такое обобщение зависит от теоретического осмысления «мотивации» человеческого поведения, которая не вписывалась в структурные построения Т. Парсонса, снижая их объяснительную силу. Функциональные аналитики повсеместно применяют три взаимосвязанных постулата, которые, как показывает Р. Мертон, могут применяться в функциональной теории с существенными ограничениями. В сжатом виде эти постулаты утверждают, во-первых, что стандартизованные социальные виды деятельности или же элементы культуры являются функциональными для всей социальной или культурной системы; во-вторых, что все эти социальные и культурные элементы выполняют социальные функции; в-третьих, что они тем самым необходимы.
Выявление функциональных эквивалентностей осуществляется путем аналитического разделения ролей и функций. Один и тот же вид деятельности может выполняться во многих странах различными органами; и в то же время одинаковые или сравнимые институты в разных странах могут выполнять различные задачи. Так, в одних местах функция привлечения политических сторонников может принадлежать клану, тогда как в других эту функцию выполняет хорошо организованная партия, хотя нередко то, что называют «партией», является лишь номинальным эквивалентом того, что партия представляет собой где-либо еще.
Достигнутое состояние относительной стабильности и усиление стабилизационной ориентации в социологии стимулировали новое обращение к функциональному подходу в современный период. В частности, есть основания говорить о «неофункционализме», основу которого составляют традиции классического функционального подхода.
Список использованной литературы
Американская социологическая мысль. / Под ред. Е.И. Кравченко. М.: МГУ, 2012. - 264с.
Бочкарева В.И. Становление социологии в России. // Социально-политический журнал. 2013. №1. С.32-45.
Волков Ю.Г. и др. Социология: история и современность. Ростов н./Д.: Феникс, 2015. - 446с.
Громов И.А. и др. Западная социология. СПб.: Ольга, 2013. - 372с.
Давыдова И.В. Формирование этнометодологии: влияние Т. Парсонса и А. Шютца на теоретическую позицию Г. Горфинкеля. //Социологический журнал. 2012. №1. С.115-128.
Доган М., Пеласси Д. Сравнительная политическая социология. / Пер. с англ. - М.: Соц.-полит. журнал, 2014. - 272с.
Здравомыслов А.Г. Социология в России. // Вестник РАН. 2014. Т.64. №9. С.56-70.
История социологии. / Под ред. А.Н. Елсукова и др. - Мн.: Высш. шк., 2013. - 319с.
История социологии в Западной Европе и США. / Под ред. Г.В. Осипова. - М.: Наука, 2013. - 424с.
История социологии в Западной Европе и США. М.: Норма, 2014. - 476с.
История теоретической социологии. / Под ред. Ю.Н. Давыдова. - М.: РАН, 2015. - 447с.
Капитонов Э.А. Социология XX века: История и технология. Ростов н./Д.: Феникс, 2012. - 370с.
Качанов Ю.Л. Начало социологии. М.: Алетейя, 2013. - 256с.
Култыгин В.П. Классическая социология. М.: Наука, 2010. - 526с.
Новикова С.С. Социология: история, основы, институциализация в России. М.: МОДЭК, 2010. - 284с.
Парсонс Т. О социальных системах. / Пер с англ. - М.: Академический проект, 2012. - 832с.
Парсонс Т. Система современных обществ. / Пер с англ. - М.: Аспект-пресс, 2013. - 270с.
Покровский Н.Е. Роберт Кинг Мертон. // Социологические исследования. 2013. №6. С.155-156.
Современная западная социология. М.: Наука, 2010. - 266с.
Францов Г.П. Исторические пути социальной мысли. М.: Мысль, 2015. - 284с.