Автор-повествователь акцентирует читательское внимание на том, что пустословие процветает в речах почти всех персонажей романа, возникая от чувства неоправданного превосходства одного человека над другим. Например, Артём считал себя значительно умнее Мити Щелкачева и Авдея Сивцева. Герой рассуждает о них, как о «бестолочах», хотя Сивцев искренне сказал, что без работы он испытывает беспокойство от «праздношатания» [10, с. 124]. Чувствуя, что Сивцев по- настоящему образован (в отличие от Артёма), зная, что он старше его не менее, чем на пятнадцать лет, и что он обладает «мужицкой сноровкой» и «житейским умом», Артём всё равно «учит» и Митю, и Сивцева, разыгрывая из себя умудрённого старожила концлагеря, говоря им множество «пустых» слов, но при этом заявляя, что ему приятно их таким образом «поучать» [10, с. 124]. Многие персонажи из-за окружавшего их пустословия считали, что «все слова на свете лишние» [10, с. 185] и молчали в любых ситуациях.
Захар Прилепин в своём романе подметил, что главной причиной массового проявления пустословия в ХХ веке стал большевистский «пропагандистский язык». Созданный революционерами, «воляпюк» вольно или невольно был впитан советскими людьми. Этим «новоязом» прекрасно овладел бывший студент Артём. Диктуя журналисту Гракову речь о важности спорта в концлагере, он обнаруживал всю лживость пропагандистских построений: «Спорт - это не развлечение. Это отражение грамотно поставленной культурной работы Соцлагерей. Отражение пути, проходимого исправляющимися, но пока ещё виновными членами общества. Спорт - это ощущение духа, столь же важное, как труд», - чеканил Артём [10, с. 213]. Персонаж не понимал, откуда он взял сочетания слов, которые никогда не были ему свойственны. Он не осознал, что пропагандистское пустословие служит внутреннему устремлению его души к тщеславию, что оно уже пропитало всё его «нутро».
Борис Лукьянович хвалит Артёма, считая его «великолепным оратором - Громокипящим» [10, с. 213]. Из знакового определения, данного поэтом Игорем Северяниным слову «громокипящий», становится понятным, что истоком идей революции были стихотворения некоторых поэтов-символистов, не различавших добро и зло, но обладавших поэтическим даром и поэтому воспринимавшихся как «новые классики» [10, с. 213].
Автор-повествователь вкладывал в слово «изгалялся» своё отношение к Артёму, диктующему журналисту статью, подчёркивая, что за «правильные речи» герою выпишут солидное денежное довольствие «как революционному бойцу-агитатору» [10, с. 214]. О том, что речи Фёдора Эйхманиса, учёного Осипа Троянского, музыканта Мезерницкого и других персонажей были обыкновенным пустословием, говорит также комментарий повествователя, данный Эйхманису. Он был словно иностранец: «Каждую минуту ожидалось, что вдруг он перейдёт на свою, родную ему, речь, и совсем не латышскую, или немецкую, или французскую - а какую-то ещё, с резкими, хрустящими, как битое стекло, повелительными словами» [10, с. 273]. безмолвие прилепин литературный роман
Сопоставляя звучание повелительных глаголов в речи начальника лагеря с неприятными звуками, возникающими, «когда бьют стекло», автор выражает отрицательное отношение ко всем «умовыморочным» речам, к лозунгам, за которыми не было никакой конкретики, а тем более, истины и справедливости [10, с. 228].
Интересны инвективы Василия Петровича Вершилина, гневно обличающего пропагандистское политическое пустословие: «Если б прислушались, сразу осознали бы: всё, что вокруг вас, - какофония! Какофония и белибердовы сказки! И варвары, изъясняющиеся на неведомом наречии, решившие обучить нас - нас! - своему убогому языку! Своровали всё - страну, свободу, Бога. Теперь ещё и язык воруют - у меня в голове навалены эти слова, торчат углами. «Проклятьем заклеймённый» - это что? Опера из жизни индейцев? «Диктатура пролетариата» - это как? Может, это блюдо? Из чего его готовят? «Интриги Антанты», «весна революции», «светлое будущее», «тяготы царизма», «борьба классов» - а это что такое? Что за воляпюк?» [10, с. 395].
«Уродский язык» используется всеми персонажами машинально. Ткачук, избивая Артёма на допросе, обламывая об него табуретки, при этом обращался к нему на революционно-поэтическом языке, неточно цитируя «песню революции»: «Вставай, заклеймённый» [10, с. 499].
И только на грани жизни и смерти, когда каждый мог быть расстрелян «по колокольчику», «человек больше ничего не говорил, словно берёг каждое своё слово, зная, что до смерти их осталось наперечёт», - подчёркивал повествователь [10, с. 500].
В лагере человек был поставлен по значимости ниже насекомого, которого не жалко раздавить ногой: красноармейцы заставляли всех штрафников раздеваться на входе в бывшую церковь, обещая сжечь одежду и «веселя» друг друга: «Всё одно она вам больше не пригодится, а клопов нечего морозить!» [10, с. 501]. Такой человек только тогда отказывался от пустословия, сберегая каждое слово и ценя его истинность, когда обретал наконец веру в свою бессмертную душу и в то, что он создан «по образцу и подобию» Божьему.
Очевидно, поэтому во второй части романа «Обитель» некоторые персонажи, как будто прозревая губительную суть пустословия, заглядывают в глубины слов и словосочетаний, рождённых революцией (Василий Петрович), а также нового «канцелярита» (Артём Горяинов), желая понять, откуда пришла к ним и заполнила собой их существо «уродская речь», в которой преобладают такие «угловатые и безобразные» антислова [10, с. 557].
Только пройдя через множество страданий, Артём осознал какую-то «подмену»; он узнал, что фактически из-за пустословия погиб его друг - поэт Афанасьев, сам сочинивший двусмысленный пропагандистский лозунг: «Соловки - рабочим и крестьянам!», - но так и не написавший ни единого стихотворения из-за своей неграмотности [10, с. 557].
Апофеозом разоблачения пропагандистского пустословия становится речь Артёма в изоляторе, где герой встретился с убийцами Афанасьева. «Как всё-таки неповоротливо звучит, - злобно и мечтательно делился со всей камерой своими размышлениями. - Артём, послушайте: «Приговор приведён в исполнение». Посмотришь, к примеру, на Санникова - и пытаешься примерить к нему эту фразу - ну, буквально как галстук на шею повязываешь: «Приго-о-о. вор!.. приве-е-е. дён!.. в испо-о-о. лне! ни! е!» Или, Санников, слышишь? - такое ощущение, как будто червь ползёт по животу, вытягивая своё кольчатое тело: приговор приведён в исполнение. Чувствуете, да?» [10, с. 672].
Сокамерники не хотели слушать Артёма, «как будто он был неистребимым злом», как радио, замурованное в стену их изолятора [10, с. 672]. Герой продолжал «мстить словами», показывая всю их злобность и пустоту: «Во-первых, «приговор приведён». Куда он приведён? С чего бы это? Где в этих словах умещается, например, товарищ Горшков? Затем ещё нелепей: «.приведён в исполнение». Исполнение - это что? Лавка? Ресторация? Театральный зал? Зачем туда приводить приговор? Будут ли там кормить? После какого звонка пустят в залу? Что там за исполнение предстоит? Понравится ли тому же Горшкову это исполнение? Оценит ли он его? Может быть, он лишён музыкального вкуса и ничего не поймёт? Уйдёт недовольный?» [10, с. 672].
Доведя до абсурда одну только фразу из арсенала «канцелярских» выражений большевиков, Артём демонстрирует её устрашающую «адскую» пустоту, раскрывает содержащееся в ней разрушительное зло. Но протагонист Прилепина сам не перестаёт пустословить и сочиняет примитивную формулу своей жизни: «Без креста и без хвоста», означающую метание его души между бесовством, безумием и гордыней.
В романе «Обитель» выделена также разновидность «научного» пустословия, на котором строятся речи учёного Осипа Троянского. Этот талантливый учёный не понимает, что его научная речь - это то же самое пропагандистское пустословие. Его прозорливая мать подтверждает эту оценку повествователя, называя сына не «учёным», а «выдумщиком» [10, с. 400]. Рассуждая о научных перспективах экономического развития Соловков, Осип сравнивает их с Африкой, а себя - с «чёрным большевистским рабом» [10, с. 401]. Герой, проявляя крайнюю степень неверия в Бога, говорит о Соловках нелепую ложь: «Здесь никогда не было глубокой жизни ума, <...> Трудовая коммуна, хозяйствование - да. Христос являлся? Быть может. Но русская мысль тут всегда спала - одни валуны вокруг, какая ещё мысль. И Эйхманис эту мысль не разбудит: всё, чем он занимается, - кривляние» [10, с. 400]. Мощь православной России, выраженная символом «Россия - надгробный валун», превратился в «пустой» валун, никому не нужный камень, как и Христос в речах этого псевдоученого Троянского. В этом заключена, по мысли автора романа, трагедия российского государства.
Отец Иоанн справедливо называл пропагандистское пустословие недостойным человека звериным «лаем и мычанием», символизирующим временную победу зла над добром: «Значит, на Господа нашего уповая, есть смысл надеяться пережить и секирскую напасть. Всякий раз, - увлекаясь своей речью, продолжал он, - когда идёшь мимо чёрного околыша или кожаной тужурки, горбишься спиной возле десятника или ротного, думаешь: ведь огреют сейчас дрыном - и полетит дух мой вон, лови его, как голубя, за хвост. Но ведь не бьют каждый раз! И раз не бьют, и два, а бывает, и человеческое слово скажут, не только лай или мычанье! И заново привыкаешь, что люди добры!» [10, с. 511].
Важным представляется и то, что в этом эпизоде «пустословие» учёного следует сразу за «пустословием» несостоявшегося студента Артёма, явного «сластолюбца», только что определившего во время совместной трапезы, что рецепт счастья состоит в обжорстве: «Борщ был не просто едой - он был постижением природы и самопостижением, продолжением рода и богоискательством, обретением покоя и восторженным ликованием всех человеческих сил, заключённых в горячем, расцветающем теле и бессмертной душе. Они съели по три тарелки, пока бидон не опустел. Несколько раз Артём едва не перекусил свою ложку» [10, с. 399].
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Таким образом, выявление в художественном тексте романа Захара Прилепина «Обитель» авторских толкований слов как репрезентантов концептов БЕЗМОЛВИЕ, МОЛЧАНИЕ и ПУСТОСЛОВИЕ в сопоставлении их с данными толковых словарей исторического периода, воссозданного и описанного в произведении, позволяет сделать следующие выводы.
Можно утверждать, что факторами, влияющими на изменения концептуальных признаков, по убеждению повествователя, является революционный слом традиционных христианских ценностей и изменение аксиологической системы в сознании русского человека, в результате чего произошло обесценивание личности и её последующая ужасающая деградация, отразившиеся в резкой динамике базовых концептов русской языковой картины мира.
Автор-повествователь демонстрирует, что ядерное содержание ключевого для писателя концепта БЕЗМОЛВИЕ, близкое к концепту ПОКАЯНИЕ, было почти полностью вытеснено из словарного запаса заключённых Соловецкого лагеря, несмотря на то, что реальные примеры «подвига безмолвного жития» среди монахов имели место.
Показывая актуальность для российского общества нового осмысления действительности посредством сближения содержания периферийной зоны концепта БЕЗМОЛВИЕ с концептом МОЛЧАНИЕ, при котором появились двойственные антиномические интерпретации этих концептов (мудрое молчание, надменное молчание и др.), Захар Прилепин в «Обители» интерпретирует их и использует в качестве оригинального художественного средства изобразительности. Автор романа подчёркивал, что с помощью изменений периферийных зон содержание концептов БЕЗМОЛВИЕ и МОЛЧАНИЕ, понимание спасительной сосредоточенности на Божьей воле и промысле было профанировано и не ассоциировалось уже с понятием кротости (Филипп - «мелкий мужичок»), поэтому концепт БЕЗМОЛВИЕ употреблён только один раз в речи владычки Иоанна как выражение надежды на подвиг покаяния грешников.
Концепт МОЛЧАНИЕ обрёл две противоположные интерпретации: спасительное молчание и губительное молчание. Спасительным можно назвать только молчание оставшихся верными церкви священников (отцы Феофан, Иоанн, Зиновий), а также таких глубоко верующих людей, как Митя Щелкачёв и Авдей Сивцев, которым свойственно «хранение уст» от пустословия для выполнения заветов Божьих. Крайней, противоположной точкой осознания персонажами динамики содержания концептов БЕЗМОЛВИЕ и МОЛЧАНИЕ становятся интерпретации концепта ПУСТОСЛОВИЕ.
В романе «Обитель» появляются авторские интерпретации, выполняющие функцию художественной инвективности, разоблачения зла и безумия через пустословие.
Помещённые многократно в художественное пространство романа Захара Прилепина авторские интерпретации пропагандистских речей как пустословной и изощренной лжи, свойственной многим персонажам (Эйхманису, красноармейцам, Галине, Артёму, Афанасьеву, Бурцеву и многим другим), позволяют автору «Обители» выделить несколько разновидностей пустословия, очевидно, для того, чтобы продемонстрировать огромные масштабы его распространения:
1) поэтическое пустословие - это страсть к «пустозвонству», увлечение внешней красивостью, музыкальностью поэтических фраз, не наполненных глубоким содержанием и не направленных на добро (Артём, поэт Афанасьев, Мезерницкий, пролетарские поэты и др.); 2) научное пустословие (псевдонаука Осипа Троянского); 3) политическое пустословие (речи представителей власти и Артёма Горяинова), которое ассоциируется со словесным кривлянием, какофонией советских идеологических формул, лозунгов и выражений и резко разоблачаются повествователем и его персонажами во второй части романа «Обитель»; 4) бытовое пустословие (отсутствие за речами конкретных дел: Артём, Афанасьев, Филиппок).
Символично, что бывший студент Артём, выслушав псевдоученого Осипа Троянского, определяет процесс произнесения его речи тем же словом, которым охарактеризовал автор-повествователь слова самого Артёма, - «изгаляется», то есть становился голым, обнажает скверну своей души, не верящей ни во что высокое. Тем самым Захар Прилепин, как нам представляется, подчёркивал, что концепт ПУСТОСЛОВИЕ, несмотря на все разновидности, имеет одну причину: отказ от Веры, высшим духовным подвигом которой был подвиг БЕЗМОЛВИЯ, то есть сосредоточение всего себя на слове и законе Божьем.
Автор «Обители» констатировал, что не только во всех разновидностях пропагандистского пустословия, но и в любых грубых словесных нападках, укорах и злоречии, сказанном ради мести своим врагам «за други своя», живёт губительное для души человека «окамененное нечувствие» к боли ближнего.