Вторая строфа и в плане композиции, и с точки зрения символико-семантических посылов имеет много общего с первой: вновь используются природные образы, вновь прославляется советская современность. По-прежнему актуализируются индикативно-презенсные формы. В первых трех строках монтируется сцена весеннего социалистического праздника - улицы города «расцветают» красными флагами. Употребление очередной темпоральной лексемы туннэ «сегодня» в аспекте семантического выражения нельзя считать сужающей рамки «действующего времени» вплоть до «здесь и сейчас». Социалистическое «сегодня» в художественно-авторской рецепции Гая Сабитова ассоциируется с исторически расширенной идиллической действительностью. Концепт туннэ перекликается с незабываемыми другими днями, о которых упоминается в третьей строке. Некоторые лексические компоненты, казалось бы, фокусирующие сиюминутные переживания, эмоции, впечатления, рассуждения, «встречи с миром», на самом деле утрачивают свою первичную темпоральную семантику и приобретают другой временной статус. В основе художественно-поэтической репрезентации Г. Сабитова - идея о «расширенности» советского времени. В «социалистическом настоящем» удмуртского поэта много прошлого, знаменательного своими эпохальными, революционными событиями. Но еще больше - будущего, чей вектор часто задан подсознательно, текстуально выражается вне каких-либо грамматических форм. Один из глаголов, задействованных в строфе, характеризуется возвратностью.
Во второй и в третьей строфах очерчивается место художественного действия. Социалистический хронотоп Г. Сабитова регулярно связан с образом города. Именно городское пространство явлено в рассматриваемом стихотворении: площадь, улицы, колонны марширующих людей. Темпоральными характеристиками наделены два глагола - кыстисько «тянутся» и малпасько «думаю», первый глагол - возвратный. В третьей строфе наиболее ярко выражена кинематографичность художественного сознания автора, которое в стихотворении увлечено поэтическим изображением знаковых процессий. Обычный человек для него не представляет какого-либо специального интереса - об этом говорит часто употребляемое в удмуртской соцреалистической поэзии слово калыкъёс «люди». «Тянущиеся колонны» Сабитова - типичный образ «автоматического» существования советского человека, изобразительно оформленная аксиологическая доминанта, позволяющая судить о ценностных и эстетических приоритетах, интересах удмуртской творческой интеллигенции 1960-х - 1970-х гг.
В четвертой строфе увеличивается количество глаголов - с двух до трех. Прежний временной пласт сохраняется - грамматически эксплицируется настоящее время. Сцена праздничного многолюдного шествия сменяется сценой братского общения русского и удмуртского рабочих, которые братья. Кто из них - старший, кто младший - понятно без дополнительных объяснений. Как и в третьей строфе, здесь один из глаголов осложнен формой деепричастия, привносящей психологический оттенок в авторское высказывание. Очевидно, что в этом сюжетно-текстовом эпизоде презенс выражает ключевые «закадровые» ощущения, когнитивные авторские установки, сопряженные с общестихотворным моделированием континуума незыблемой, хронологически разомкнутой советской мирореальности. Подчеркиваются дружба народов, трудовые успехи, отраженные в рапортах.
На фоне предыдущих строф несколько выделяется последняя строфа. Здесь употребляются четыре индикативных формы глаголов, одна повелительная глагольная форма. Прежняя доминантная презенсная линейность прерывается единственной формой прошедшего времени. Глаголы, за исключением последней строфы, расположены в начале строки. На сюжетно-семантическом уровне значительных изменений нет - те же благодарственно-пафосные мысли лирического «Я» о Ленине, та же атмосфера большого социалистического праздника - с песнями, танцами, играми. Презенсные глаголы в этой строфе (гурла, позе) характеризуют постоянно постулируемое в тексте карнавальное движение - кажется, что ему нет края и конца. Торжественно-оптимистическое видение советской повседневности в поэтическом творчестве Гая Сабитова встречается часто - его героям почти всегда хорошо, светло, легко. И течение времени в таких стихах особое - оно словно рассыпается, расступается перед ударной мощью, трудовым напором, щедрым, веселым сердцем простого советского человека - ижевчанина, удмурта. Время выразительно, рельефно заявляет о себе тогда, когда есть сомнение, когда душу точит печаль и одолевают «колючие» мысли. Однако такой внутренний сценарий не является приоритетным для лирических субъектов, поэтому их опыт переживания времени лишен частной экзистенциальности. Что касается рассматриваемого текста и семантических посылов темпоральности, то стоит вновь отметить семиотическую полифоничность настоящего времени в удмуртском поэтическом языке. Оно передает самые разные темпоральные оттенки, выражает множество временных значений. Употребление прошедшего времени в последней строфе придает законченность поэтическому повествованию и утверждает авторскую мысль об уникальной свободе и абсолютном счастье советского гражданина.
Еще одно заслуживающее внимание соцреалистическое стихотворение Гая Сабитова из книги «Яратйсько» - «Ленин отемъя» («По призыву Ленина») [12. С. 12-13]. В рамках данного текста поэт придерживается иной темпоральной модели - в произведении основным временным планом является прошлое, грамматически воплощенное прошедшим очевидным временем. Его поэтическая актуализация оправдана авторским замыслом, сюжетно-тематической заданностью произведения. Стихотворение на фоне основного корпуса стихотворных текстов Г. Сабитова композиционно довольно интересное и необычное. Оно состоит из четырех неравномерных строф (9-8-7-7), характеризуется низким уровнем употребления глаголов, привычным для произведений такого рода обилием идеологической терминологии. Несмотря на строгую рифму, стихотворение сложно отнести к превалирующим в творчестве Г. Сабитова песенным текстам - поэт в данном случае и не ставит перед собой такую задачу. В основе стихотворения - историческая событийность, подающаяся сквозь призму авторского прочтения, в свете соцреалистического идеологизированного восприятия. При этом обращение к каждой строфе, строке в ходе интерпретации поэтического целого в нашем случае дает возможность выйти на не всегда очевидные временные «перекрестья», на скрытую семантику темпоральных процессов.
Первая строфа стихотворения «Ленин отемъя» переносит читателя в революционный год, в столицу Российской Империи. И в этом смысле осуществляется художественная конкретизация временных рамок, речь идет об очевидном историческом времени. В первой строфе не найти достойных внимания эстетических, образно-изобразительных компонентов. Единственная художественно заметная деталь - сравнение гнева рабочих с весенним паводком, потоком, которые невозможно остановить. Эта компарация в духе соцреалистической образности. В строфе встречаются две глагольные индикативные формы, реализующие модальность прошедшего времени и участвующие в конструировании исторического фона. Поэтически описываемые эпохальные перемены даются в свернутом виде - автор избегает развернутых сцен, точных декораций, «крупных мазков». Эти возможные сценарии конструирования, развития текста перебиваются изначальными риторическими установками и соответствующей интенсивностью межстрофных смысловых переходов. Создается впечатление, что поэт в ускоренном режиме создает текст, что ему хочется как можно скорее «выйти» из него, поставить точку, больше не возвращаясь к нему. В силу свернутости сюжета в строфе мало глаголов, а идея / тема времени раскрывается на уровне глобального исторического контекста, породившего стихотворное произведение.
Во второй строфе встречается только одна глагольно-индикативная форма, акцентирующая план прошедшего, прошлого. Строфа начинается с образного обыгрывания мотива значительных социальных и политических потрясений - упоминается яркая заря новой эпохи, слышится грохот пушек, под который великий Ленин подписывает декрет, передающий власть, страну рабочим. Вторую строфу с первой сближает наличие финальных революционных лозунгов, оформленных кавычками, в структуре которых видное место занимает тире. Два глагола, стоящих в прошедшем очевидном времени, - достаточно скромный показатель грамматического выражения темпоральности - являются своеобразными риторическими центрами строфы. Глаголы подчеркивают величие, масштабность и символичность свершившихся процессов - Россия удивила весь мир, заставила говорить о себе, закаленная в делах, в борьбе компартия вела простых людей на свет коммунизма. Употребление прошедшего времени обусловлено важным идеологическим посылом: речь идет о судьбоносных переменах, которые не отменить, которые стали modus'ом vivendi советских людей. Примечательно, что в первых трех строфах глаголы размещены в конце строки и образуют рифмовые переклички.
Последняя строфа в стихотворениях Гая Сабитова нередко оказывается сферой отличий. В рассматриваемом тексте именно в последней строфе наблюдается относительное разнообразие временных планов. Доминантным кодом строфы становится настоящее время, которое семантически вмещает как объективные необратимые процессы (ортчо аръёс «проходят годы»), так и субъективно-психологические грани восприятия действительности, истории. Поэтический презенс в четвертой строфе тесно сопряжен с прошедшим временем (ортчо аръёс «проходят годы» - данъяськыса ваиськомы тодэ «с гордостью вспоминаем» - калык басьтиз кияз властез быдэс «народ взял в свои руки всю власть»). Таким образом, очевидна взаимосвязанность прошлого и настоящего - героизация революционного прошлого не может иметь замкнутый характер, быть изолированной только в одной темпоральной плоскости. Соцреалистические художественные установки часто вынуждают поэта находиться одновременно и в измерении идеологически актуального прошлого, и в празднично-трудовом настоящем, и в светлом коммунистическом будущем, прозрачном и абсолютном.
Интересным с точки зрения художественной реализации темпоральной семантики можно считать стихотворение-песню Гая Сабитова «Ленин доры» («К Ленину»):
Вордскем шаермылэн шораз
Льоль мраморлэсь лэсьтэм юртын
Быд/ьым вождьмы колэ огназ,
Нош со овол ватиськемын:
Лыкто, лыкто солэн дораз
- Пырасьёслэн пумзы овол -
Гажась синмын учке шораз,
Нош Ленин, кожалод, уг кол.
Дораз лыктэм адямилэсь
Кылзэ сюлэм тэтчамъёссэ.
Шодэ кадь со котькудизлэсь
Сюлмаськонзэ, малпанъёссэ.
Учке кадь со шумпотыса
Синъесазы калыкъеслэн:
Дунне шарлэн вань палъёсаз
Шонер ужез волме солэн.
[12. С. 88]
В центре нашей Родины,
В здании из розового мрамора,
Спит наш великий вождь, Но он не похоронен:
Идут, идут к нему -
Посетителям нет конца -
С уважением смотрят на него,
А Ленин, кажется, не спит.
Пришедшего к нему человека
Слушает биение сердца.
Как будто чувствует он
Заботы, мысли каждого.
Словно смотрит он, радуясь,
В глаза народа:
Во все части земного шара
Его праведное дело распространяется
На первый взгляд, композиционно текст достаточно простой - четыре четверостишья с банальной, строгой песенной рифмовкой. При более детальном рассмотрении выявляется одна любопытная синтаксическая особенность: в структуре песни наличествуют два развернутых сложных предложения, формально, казалось бы, не совсем уместных в стихотворном целом с предельно ясным сюжетом, рассчитанном на легкое читательское восприятие. Первое предложение растянуто на две строфы, включает в себя ситуацию употребления двоеточия, два тире, серию взаимосочетающихся глаголов, причастий. Вероятно, данный факт потенциально говорит о том, что автор стремится изобразить некую концептуальную сцену, поэтическое развертывание которой требует определенного обобщения, обозначения символических пауз, но при этом необходима внутриграмматическая акцентировка единства визуальной картины, стихотворно создаваемой панорамы. Текст «Ленин доры» насыщен глаголами, в нем превалирует динамика над статикой, что соответствует замыслу произведения. Первые две строфы стихотворения кинематографичны: изображается мавзолей, мраморный дом вождя, в который приходит неисчисляемое количество людей. Мавзолей не кажется местом «казеннодемонстративного» поклонения. Человек здесь, согласно Г. Сабитову, не ощущает холода смерти, остановившегося времени.
В третьей строфе центральным художественным событием представляется инфернальная способность вождя чувствовать своих «гостей»: он слушает стук сердца посетителей, понимает их заботы, мысли, смотрит с радостью в их глаза. Ленин в творческом восприятии Гая Сабитова живее всех живых. Даже принципиальный смысловой маркер-частица кадь, транслирующая условность, кажимость, сомнение, не делает более слабой эту авторскую интенцию. Доминантные глагольные формы настоящего времени выполняют важную художественную функцию - они подчеркивают особый статус Ленина, указывают на то, что он продолжает жить, находится в реальном времени и пространстве. Используемые в тексте глаголы (2-3-4 строфы) - бесспорно, глаголы жизни, индексы базисных психофизических состояний, реакций: колэ - уг кол «спит - не спит», кылзэ «слушает», шодэ «чувствует», учке «смотрит». Настоящее время в стихотворении маркирует постоянство метафизической взаимообращенности вождя и его народа. Логика соцреалистического текста такова, что подобная ритуально-сакральная церемония на грамматическом уровне, по-видимому, не должна быть оформленной в разных темпоральных регистрах. Концептуальное со-бытие духа-тела Ильича и советских людей с точки зрения внутренних законов развития=выстраивания поэтического текста предполагает наличие особого рода референции. Абсолютное преобладание презенсных моделей, соответствующих постулируемым сюжетным ситуациям и реальности авторского замысла, может считаться одним из механизмов такой референции.