Хранители и власти: охрана и реставрация имперской столицы в сталинский период
Малинова-Тзиафета Ольга
канд. ист. наук, науч. сотр.,
Университет Эрланген-Нюрнберг (Нюрнберг, Германия)
Книга Стивена Мэддокса «Охрана сталинского имперского города: историческая реставрация в Ленинграде (1930-1950)»1 о сохранении старого Петербурга во время девятисотдневной блокады Ленинграда и его восстановлении после нее -- примечательное явление в современной исторической литературе. История охраны памятников бывшей столицы Российской империи тесно переплетена здесь с социокультурной и политической историей СССР сталинского периода. Имперское наследие -- великолепные дворцы и памятники Северной Пальмиры с их символическим значением -- было использовано для борьбы с фашизмом, восстановления Ленинграда после блокады, формирования памяти о войне и блокаде. Тема охраны памятников помещена в контекст истории политических кризисов и мировых культурных тенденций. Она важна не только для историков, но и для широкого круга читателей. За последние два десятилетия память о блокаде превратилась в актуальную и неоднозначную тему, которую широко обсуждают в контексте современной политики. Вспомним скандальный опрос телезрителей «Нужно ли было сдать Ленинград, чтобы сберечь сотни тысяч жизней?», едва не стоивший каналу «Дождь» в начале 2014 г. отключения от эфира. Жаркие дискуссии спровоцировала и публикация в британской газете «Гардиан» -- отклик на книгу американского профессора Алексис Пери о блокадных дневниках2. Книга еще не вышла в свет, а российский политик В. Милонов уже заявил, что потребует запретить ее в России3.
Работа Мэддокса -- неожиданный для российского и западного читателя взгляд на трагические события осады и послевоенного восстановления Ленинграда. Во-первых, тема охраны памятников, ранее относившаяся скорее к искусствоведению, изучается здесь в историческом и социальном контекстах; серьезное внимание уделяется социальным акторам. В книге описываются действия, суждения и даже эмоции представителей центральной и местной ленинградской партийной власти, специалистов в области истории архитектуры и реставраторов, наконец -- просто жителей города, принимавших участие в спасении или реставрации памятников архитектуры. Во-вторых, сама история о том, как советские (точнее -- сталинские) власти выделяли средства на восстановление красот царского времени, заботились о них и тем самым сохранили старый Петербург и его окрестности для потомков, интересна и в каком-то смысле провокативна. Эта деятельность едва ли может вызвать столь же негативную оценку, как распределение жилья в городе, фактическое провоцирование подпольных абортов или депортация народов. Важно, что в книге преодолевается оппозиция «политика -- культура», т. е. они здесь тесно связаны друг с другом. История охраны и восстановления памятников архитектуры рассматривается в контексте активного формирования советского патриотизма в предвоенную пору, а также использования патриотических идей и практик в осажденном городе и позже, уже после войны. Еще в 1930-х гг. советский строй, поначалу отвергавший «пережитки прошлого», обратился к многовековой истории страны. Особое внимание уделялось героическим страницам военной истории, богатому культурному и архитектурному наследию Российской империи. В книге Мэддокса патриотизм предстает как идеологический инструмент и особая вера: он помогал властям поднять население на защиту страны, города, его культурного наследия, а населению придавал моральные силы в нечеловеческих условиях войны и блокады. Становление патриотической идеологии представлено как ответ на политические события в мире в 1930-е гг., когда новая война становилась неизбежной. Таким образом, относительно узкая тема охраны памятников в Ленинграде предстает в свете более масштабных процессов. Любопытно дальнейшее развитие сюжета: получается, что усилия сталинских властей и ленинградцев по воссозданию города в конечном счете повлияли на развитие подпольной «второй культуры». Независимые и непризнанные официальными культурой и наукой поэты, писатели, художники, музыканты Ленинграда и Москвы, отстраняясь от советских идеалов и норм, черпали вдохновение в архитектуре старого Петербурга и пригородных дворцовых ансамблей. В эпоху перестройки в этом окружении кристаллизировались политические идеи и силы, оппозиционные советской власти.
Достоинством книги является и то, что Мэддокс отказывается от обличительного пафоса, по-прежнему свойственного многим историческим работам о сталинизме и Советском Союзе в целом. Это не значит, что он оправдывает репрессии или пытается обелить режим. Напротив, исторические экскурсы в историю предвоенных и военных лет подробны и разносторонни. В них есть место и рассказу о репрессиях, и ссылкам на антисоветски настроенных деятелей культуры (p. 48). Автор максимально нейтрально освещает взаимодействие социальных акторов, особенности развития общественных структур и государственных механизмов, позволивших сохранить и реставрировать культурное наследие города в тяжелейших условиях войны, блокады и послевоенной разрухи. Высшее руководство (преимущественно в лице А. Жданова) не предстает здесь в упрощенной роли злодея, от которого не приходится ждать ничего доброго, а выступает в качестве партнера других социальных акторов -- местных партийных властей, экспертов в области истории и охраны памятников, рядовых ленинградцев. Действия руководства обусловлены определенными факторами: идеологическими, экономическими, внутри- и/или внешнеполитическими.
Первая глава книги («Старый Петербург, охрана памятников и советское “возвращение к истокам”») посвящена истории интереса к архитектурным памятникам в Петербурге, начиная с дореволюционных времен. Автор показывает, что полноценная охрана памятников в столице Российской империи и их музеефикация стали достижением советской власти. В дореволюционном обществе дело было поставлено скверно: государство не вкладывало средств в реставрацию, отсутствовали рычаги законного воздействия на частных лиц -- владельцев дворцов и парков. Вспомним А. Бенуа, описавшего, как усадьба Кушелева-Безбородко под Петербургом из архитектурного чуда быстро превратилась в 1870-е гг. в рабочую окраину с сараями, складами и пр.4 От узкой темы охраны памятников автор выходит на более масштабные исторические проблемы, а именно на значение Октябрьской революции для развития советского общества. Еще недавно вопросы дореволюционного общества принято было рассматривать отдельно от советского периода истории. Новые работы о жилье в СССР5, борьбе с туберкулезом и венерическими заболеваниями6, благоустройстве города7, а также становлении картографии в СССР8 показывают, что к осуществлению этих крупных и затратных проектов смогла приступить лишь советская власть. Результаты проектов (например, широкое распространение коммунальных квартир) далеко не всегда признавали идеальными не только граждане, но и руководство страны. Однако до революции чаще всего дело просто не двигалось с места. Специалисты обсуждали технические детали -- местные власти ссылались на недостаток средств. Мэддокс показал, что и высокая культура тоже не всегда была в чести у царской власти.
При Сталине имперское культурное и архитектурное наследие Российской империи было взято на вооружение советскими идеологами, историческим зданиям стали наконец уделять большое внимание. Важную роль сыграли здесь любители древности, искусствоведы и историки, т. е. эксперты-хранители, отстаивавшие историко-культурные памятники и указывавшие на их большое значение для страны. Тема активности хранителей (так сегодня называют себя участники градоохранительного движения), т. е. инициативы, идущей снизу и достигающей власти, весьма интересна, об этом хотелось бы знать больше. Впрочем, первая глава -- это предыстория вопроса, и следующие соображения относятся уже к возможному продолжению и углублению исследования по охране памятников в Ленинграде и СССР в целом. Итак, кто именно (какие лица и организации) помог сохранить город в 1917-1921 гг., когда он фактически опустел, а суровые зимы заставляли жителей разбирать на дрова деревянные здания? Интересно было бы исследовать характер коммуникации между хранителями и властями и его вероятное изменение после того, как краеведческое движение стало опальным. Как в условиях социально-экономического кризиса власти обосновывали необходимость реставрации для широкой публики? Как согласовывались две программы, противостоявшие друг другу: решение жилищного вопроса и охрана памятников архитектуры? Случались ли межведомственные конфликты на этой почве? Изучение этих вопросов внесло бы вклад в дальнейшее изучение «повседневного сталинизма» (Ш. Фитцпатрик9).
Во второй главе («“Эти памятники нужно защитить!”: Имперский городской ландшафт Ленинграда во время войны») рассказывается о работе защитников города по эвакуации и сохранению исторических памятников. История эта одновременно знакома и незнакома ленинградцам. Автор подробно пишет о наиболее замечательных операциях по спасению памятников. Архитекторы камуфлировали золотые купола и шпили на храмах и Адмиралтействе, закапывали статуи в Летнем саду, обкладывали мешками с песком Медного всадника. Подобные техники защиты применяли во время войны и в Западной Европе. Тем не менее перед ленинградцами стояла особенная задача. Гитлер с уважением относился к памятникам в странах одного с ним «европейского клуба» (p. 55) -- Австрии, Чехии, Франции и др. Поскольку СССР не входил в этот круг, отношение к памятникам архитектуры было беспощадным, их разрушали намеренно. Задачей властей, реставраторов, ленинградцев, которых мобилизовали им в помощь, было скрыть монументы от врага. Открыто смотрели со своих постаментов лишь памятники великим полководцам. Во время блокады, несмотря на голод и остановку транспорта зимой, необходимые реставрационные работы продолжались. Они были особенно важны в том случае, когда разрушение фрагмента могло повлечь за собой гибель всего памятника. Если квалифицированные специалисты умирали от голода и болезней, им на смену приходили обычные ленинградские подростки. Кроме того, власти распорядились, чтобы с «материка» в осажденный Ленинград прислали группу наиболее перспективных студентов-реставраторов из 178 человек (p. 64-65). В выводах по главе дана характеристика программы спасения памятников как инструмента патриотизации и мобилизации граждан на борьбу с врагом и защиту родины. Серьезное внимание уделяется не только значению программы в идеологическом и практическом отношениях, но и мотивации ответственных лиц, их личному отношению к своей деятельности. Война соединила усилия лидеров государства, чиновников и хранителей, которые не могли спокойно наблюдать, как памятники превращаются в мишени. Для охраны памятников выделялись значительные суммы денег, материалы и т. д. Подчеркивается также «гражданская гордость и горячая любовь по отношению к мифологизированному городу, бывшей имперской столице», «ответственность за Ленинград», мотивировавшая архитекторов, скульпторов и других специалистов «рисковать своими жизнями и отдавать энергию историческим монументам, когда бомбы падали на город и питание было на грани нормы выживания». Автор отмечает также, что усилия людей и тяготы их жизни не были напрасными, поскольку «тот факт, что множество специалистов по охране памятников оказались внутри блокадного кольца, дал им возможность привести в жизнь меры, недоступные их коллегам на оккупированных территориях» (p. 66-67).
Третья глава («Проектирование советской власти: историческая реставрация как память в послевоенном Ленинграде») посвящена послевоенному сотрудничеству властей и хранителей в деле восстановления Ленинграда. Мобилизация населения с помощью идеи, что довоенный городской ландшафт можно и необходимо восстановить, была государственным идеологическим проектом -- настолько удачным, что он нашел самый искренний отклик у ленинградцев; автор убедительно показывает это на материале дневников и воспоминаний. Недаром ленинградцы, пережившие блокаду, рассказывая внукам в 1980-е гг. о Ленинграде и Петергофе, с гордостью употребляли местоимение «мы»: «Мы все заново построили!» Автор подчеркивает, что обращение к историческому прошлому для мобилизации населения не только не потеряло значения с победой над фашизмом, но и, наоборот, стало доминировать в советском идеологическом аппарате и его отношении к городскому пространству (p. 69).
Любопытно, что в Западной Европе было принято в память о войне оставлять некоторые здания и памятники разрушенными; в Ленинграде же память о войне выражалась в полном восстановлении разрушенных шедевров (p. 76). Это значит, что кропотливые реставрационные работы навсегда стали частью истории, символически связав воедино Российскую империю и СССР; туристам предлагалось восхититься не только красотой ансамблей, но и мощью советского государства, способного восстановить их из пепла. Тем временем в официальном советском дискурсе утверждалась «правильная» память о трагических событиях. Складывался соцреалистический канон описания блокады сродни героическому военному эпосу, со своими законами жанра. Говорить следовало о героизме защитников, единстве советского народа и священной народной войне, подчеркивать руководящую роль партии и правительства. Негативные стороны (каннибализм, воровство продуктовых карточек, мародерство и пр.) замалчивались. Историки отмечали, что для достоверного описания блокады и впоследствии не было найдено подходящего языка. Публицисты, историки и литераторы эпохи перестройки в целом следовали канону, сконструированному ранее10. В послевоенную пору не приветствовалось и «распространение пессимистических настроений», т. е. акцент на лишениях мирного населения, поэтому песня «Враги сожгли родную хату» была запрещена к трансляции по радио после войны, и советские граждане услышали ее лишь в 1960 г Рассказывая о формировании блокадного мифа, авторы книг о блокаде концентрируются на идеологических требованиях партийного руководства к литераторам и историкам, архитектурных решениях по восстановлению города, т. е. формировании памяти сверху11. Разделение воспоминаний на «правильные» и «неправильные» можно также понимать как частичное замалчивание колоссальной социальной травмы. Кампания по восстановлению Ленинграда показывает способ ее коллективного преодоления. В книге эта идея не звучит прямо, однако указывается, что восстановительные работы, в которых принимали участие не только специалисты, но и рядовые ленинградцы (как правило, работая на субботниках -- расчищая территорию, убирая мусор и пр.), имели видимый и долговременный эффект. Они манифестировались в газетах как еще одна победа над ужасами войны, символизировали продолжение жизни (p. 96). Возможно, идеологи сочли, что обращение к трагическим сюжетам не способствовало бы созданию позитивной программы дальнейшего развития для общества, привело бы к зацикливанию на негативных переживаниях прошлого. Американский антрополог Н. Рис показала, что именно это произошло с публичными дискуссиями о сталинских репрессиях в эпоху перестройки: какой-либо позитивной программы преодоления постсоциалистического кризиса они не дали12.
В четвертой главе («“Когда придет Иван, все будет пусто”: восстановление исторических памятников в пригородах Ленинграда») показано, что было бы с памятниками Ленинграда, если бы в него вошли фашистские войска. Надпись, давшую название главе, оставил на одной из стен разоренного Гатчинского дворца немецкий солдат: «Сюда мы больше не вернемся, а придет Иван -- все будет пусто». Действительно, блистательные загородные императорские резиденции были разграблены, ценности -- вывезены, не вполне уцелели даже стены дворцов. Петергоф и вовсе был превращен в пепелище. Автор описывает обстоятельства захвата пригородов и причины, по которым не удалось произвести масштабную эвакуацию собраний музеев. Установленные правила не рассчитывались на выполнение под непосредственной угрозой оккупации, и меры были импровизированными. Часть экспонатов работники музеев закопали в землю, укрыли в тайниках. Когда гитлеровцы уже подходили к музеям, их сотрудникам был дан приказ везти в Ленинград то, что они могут взять с собой, и сдать в Исаакиевский собор на хранение (p. 119). Подобно восстановлению старого Петербурга, программа реставрации императорских резиденций в его предместьях символизировала победу над разрушениями войны. Восстановление архитектурных ансамблей требовало колоссальных средств. Однако хранители -- работники музеев, архитекторы и другие специалисты -- не могли смириться с потерей дворцов и парков, а власти выделяли необходимые суммы и помогали с организацией работ. Это сотрудничество принесло свои плоды и свои разочарования. Хранители мечтали восстановить дворцы в первозданном виде, но степень разрушений была катастрофической, и власти в условиях послевоенного восстановления не могли пойти на увеличение сметы.
Пятая глава («“Стать ленинградцами”: официальная память о блокаде») посвящена работе по запечатлению блокадной памяти в так называемом ленинградском тексте и городском ландшафте (монументах, памятных досках и пр.), начавшейся еще до окончания войны. Власти и хранители обсуждали создание музея блокады, каменных монументов, текстов о блокаде. Еще раз отметим сильную сторону книги: автор подробно рассматривает взаимодействие между властями, хранителями и обычными ленинградцами, обращая внимание на успехи и неудачи каждого конкретного начинания, анализируя их в контексте общей послевоенной экономической, социальной и психологической ситуации, не забывая о существовании жесткого политического режима. В создании памяти о блокаде снова проявляется тема преодоления мощных моральных травм, нанесенных ленинградцам войной, тяготами жизни в осажденном городе, а после -- осознанием многочисленных потерь и утрат. Музей блокады с его экспозицией был создан в первые послевоенные годы не для туристов, а для самих ленинградцев. Мэддокс приводит рассказ поэтессы В. Инбер, как она с мужем, не проронив ни слова, прошла через блокадную экспозицию музея: перед ними снова предстали их страшные блокадные годы. Экспозиция была заведомо травматична для посетителей, однако они приходили, а после делали записи в своих дневниках. Также обращение к образу великого города помогало избежать коварного вопроса: «А нужно ли его реставрировать, если люди вынуждены жить впроголодь?» Автор описывает проект создания мифологизированной памяти блокады как удачную и полезную находку советских идеологических структур. При активном вовлечении в дело городских жителей и конструировании мифологизированной памяти блокады ленинградские власти создали модель для дальнейшего использования, которая мобилизовала людей стать «героическими ленинградцами», т. е. участвовать в дальнейшем воссоздании великого города (p. 169).