- Носовой платок, скорей! Сам бы ты мог догадаться: не видишь! - строго заметил Илья Ильич.
Захар не обнаружил никакого особенного неудовольствия, или удивления при этом приказании и упрёке барина, находя, вероятно, с своей стороны и то и другое весьма естественным.
- А кто его знает, где платок? - ворчал он, обходя вокруг комнату и ощупывая каждый стул, хотя и так можно было видеть, что на стульях ничего не лежит.
- Всё теряете! - заметил он, отворяя дверь в гостиную, чтоб посмотреть, нет ли там.
- Куда? Здесь ищи! Я с третьего дня там не был. Да скорее же! - говорил Илья Ильич.
- Где платок? Нету платка! - говорил Захар, разводя руками и озираясь во все углы. - Да вон он, - вдруг сердито захрипел он, - под вами! Вон конец торчит. Сами лежите на нём, а спрашиваете платка!
И, не дожидаясь ответа, Захар пошёл было вон. Обломову стало немного неловко от собственного промаха. Он быстро нашёл другой повод сделать Захара виноватым.
- Какая у тебя чистота везде: пыли-то, грязи-то, боже мой! Вон, вон, погляди-ка в углах-то - ничего не делаешь!
- Уж коли я ничего не делаю… - заговорил Захар обиженным голосом, - стараюсь, жизни не жалею! И пыль-то стираю и мету-то почти каждый день…
Он указал на середину пола и на стол, на котором Обломов обедал.
- Вон, вон, - говорил он, - всё подметено, прибрано, словно к свадьбе… Чего ещё?
- А это что? - прервал Илья Ильич, указывая на стены и на потолок. - А это? А это? - Он указал и на брошенное со вчерашнего дня полотенце и на забытую, на столе тарелку с ломтём хлеба.
- Ну, это, пожалуй, уберу, - сказал Захар снисходительно, взяв тарелку.
- Только это! А пыль по стенам, а паутина?.. - говорил Обломов, указывая на стены.
- Это я к святой неделе убираю: тогда образа чищу и паутину снимаю…
- А книги, картины обмести?..
- Книги и картины перед рождеством: тогда с Анисьей все шкафы переберём. А теперь когда станешь убирать? Вы всё дома сидите.
- Я иногда в театр хожу да в гости: вот бы…
- Что за уборка ночью!
Обломов с упрёком поглядел на него, покачал головой и вздохнул, а Захар равнодушно поглядел в окно и тоже вздохнул. Барин, кажется, думал: «Ну, брат, ты ещё больше Обломов, нежели я сам», а Захар чуть ли не подумал: «Врёшь! ты только мастер говорить мудрёные да жалкие слова, а до пыли и до паутины тебе и дела нет».
- Понимаешь ли ты, - сказал Илья Ильич, - что от пыли заводится моль? Я иногда даже вижу клопа на стене!
- У меня и блохи есть! - равнодушно отозвался Захар.
- Разве это хорошо? Ведь это гадость! - заметил Обломов.
Захар усмехнулся во всё лицо, так что усмешка охватила даже брови и бакенбарды, которые от этого раздвинулись в стороны, и по всему лицу до самого лба расплылось красное пятно.
- Чем же я виноват, что клопы на свете есть? - сказал он с наивным удивлением. - Разве я их выдумал?
- Это от нечистоты, - перебил Обломов. - Что ты всё врёшь!
- И нечистоту не я выдумал.
- У тебя вот там мыши бегают по ночам - я слышу.
- И мышей не я выдумал. Этой твари, что мышей, что кошек, что клопов, везде много.
- Как же у других не бывает ни моли, ни клопов?
На лице Захара выразилась недоверчивость, или, лучше сказать, покойная уверенность, что этого не бывает.
- У меня всего много, - сказал он упрямо, - за всяким клопом не усмотришь, в щёлку к нему не влезешь.
А сам, кажется, думал: «Да и что за спаньё без клопа?»
- Ты мети, выбирай сор из углов - и не будет ничего, - учил Обломов.
- Уберёшь, а завтра опять наберётся, - говорил Захар.
- Не наберётся, - перебил барин, - не должно.
- Наберётся - я знаю, - твердил слуга.
- А наберётся, так опять вымети.
- Как это? Всякий день перебирай все углы? - спросил Захар. - Да что ж это за жизнь? Лучше бог по душу пошли!
- Отчего ж у других чисто? - возразил Обломов. - Посмотри напротив, у настройщика: любо взглянуть, а всего одна девка…
- А где немцы сору возьмут, - вдруг возразил Захар. - Вы поглядите-ко, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб в шкафах лежала по годам куча старого, изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка зря не валяется: наделают сухариков, да с пивом и выпьют!
Захар даже сквозь зубы плюнул, рассуждая о таком скаредном житье.
- Нечего разговаривать! - возразил Илья Ильич, ты лучше убирай.
- Иной раз и убрал бы, да вы же сами не даёте, - сказал Захар.
- Пошёл своё! Всё, видишь, я мешаю.
- Конечно, вы; всё дома сидите: как при вас станешь убирать? Уйдите на целый день, так и уберу.
- Вот ещё выдумал что - уйти! Поди-ка ты лучше к себе.
- Да право! - настаивал Захар. - Вот, хоть бы сегодня ушли, мы бы с Анисьей и убрали всё. И то не управимся вдвоём-то: надо ещё баб нанять, перемыть всё.
- Э! какие затеи - баб! Ступай себе, - говорил Илья Ильич.
Он уж был не рад, что вызвал Захара на этот разговор. Он всё забывал, что чуть тронешь этот деликатный предмет, как и не оберёшься хлопот.
Обломову и хотелось бы, чтоб было чисто, да он бы желал, чтоб это сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой; а Захар всегда заводил тяжбу, лишь только начинали требовать от него сметания пыли, мытья полов и т. п. Он в таком случае станет доказывать необходимость громадной возни в доме, зная очень хорошо, что одна мысль об этом приводила барина его в ужас.
Захар ушёл, а Обломов погрузился в размышления. Через несколько минут пробило ещё полчаса.
- Что это? - почти с ужасом сказал Илья Ильич. - Одиннадцать часов скоро, а я ещё не встал, не умылся до сих пор? Захар, Захар!
- Ах ты, боже мой! Ну! - послышалось из передней, и потом известный прыжок.
- Умыться готово? - спросил Обломов.
- Готово давно! - отвечал Захар. - Чего вы не встаёте?
- Что ж ты не скажешь, что готово? Я бы уж и встал давно. Поди же, я сейчас иду вслед за тобою. Мне надо заниматься, я сяду писа?ть.
Захар ушёл, но чрез минуту воротился с исписанной и замасленной тетрадкой и клочками бумаги.
- Вот, коли будете писа?ть, так уж кстати извольте и счёты поверить: надо деньги заплатить.
- Какие счёты? Какие деньги? - с неудовольствием спросил Илья Ильич.
- От мясника, от зеленщика, от прачки, от хлебника: все денег просят.
- Только о деньгах и забота! - ворчал Илья Ильич. - А ты что понемногу не подаёшь счёты, а все вдруг?
- Вы же ведь всё прогоняли меня: завтра да завтра…
- Ну, так и теперь разве нельзя до завтра?
- Нет! Уж очень пристают: больше не дают в долг. Нынче первое число.
- Ах! - с тоской сказал Обломов. - Новая забота! Ну, что стоишь? Положи на стол. Я сейчас встану, умоюсь и посмотрю, - сказал Илья Ильич. - Так умыться-то готово?
- Готово! - сказал Захар.
- Ну, теперь…
Он начал было, кряхтя, приподниматься на постели, чтоб встать.
- Я забыл вам сказать, - начал Захар, - давеча, как вы ещё почивали, управляющий дворника прислал: говорит, что непременно надо съехать… квартира нужна.
- Ну, что ж такое? Если нужна, так, разумеется, съедем. Что ты пристаёшь ко мне? Уж ты третий раз говоришь мне об этом.
- Ко мне пристают тоже.
- Скажи, что съедем.
- Они говорят: вы уж с месяц, говорят, обещали, а всё не съезжаете; мы, говорят, полиции дадим знать.
- Пусть дают знать! - сказал решительно Обломов. - Мы и сами переедем, как потеплее будет, недели через три.
- Куда недели через три! Управляющий говорит, что чрез две недели рабочие придут: ломать всё будут… «Съезжайте, говорит, завтра или послезавтра…»
- Э-э-э! слишком проворно! Видишь, ещё что! Не сейчас ли прикажете? А ты мне не смей и напоминать о квартире. Я уж тебе запретил раз; а ты опять. Смотри!
- Что ж мне делать-то? - отозвался Захар.
- Что ж делать? - вот он чем отделывается от меня! - отвечал Илья Ильич. - Он меня спрашивает! Мне что за дело? Ты не беспокой меня, а там как хочешь, так и распорядись, только чтоб не переезжать. Не может постараться для барина!
- Да как же, батюшка, Илья Ильич, я распоряжусь? - начал мягким сипеньем Захар. - Дом-то не мой: как же из чужого дома не переезжать, коли гонят? Кабы мой дом был, так я бы с великим моим удовольствием…
- Нельзя ли их уговорить как-нибудь. «Мы, дескать, живём давно, платим исправно».
- Говорил, - сказал Захар.
- Ну, что ж они?
- Что! Наладили своё: «Переезжайте, говорят, нам нужно квартиру переделывать». Хотят из докторской и из этой одну большую квартиру сделать, к свадьбе хозяйского сына.
- Ах ты, боже мой! - с досадой сказал Обломов. - Ведь есть же этакие ослы, что женятся!
Он повернулся на спину.
- Вы бы написали, сударь, к хозяину, - сказал Захар, - так, может быть, он бы вас не тронул, а велел бы сначала вон ту квартиру ломать.
Захар при этом показал рукой куда-то направо.
- Ну хорошо, как встану, напишу… Ты ступай к себе, а я подумаю. Ничего ты не умеешь сделать, - добавил он, - мне и об этой дряни надо самому хлопотать.
Захар ушёл, а Обломов стал думать.
Но он был в затруднении, о чём думать: о письме ли старосты, о переезде ли на новую квартиру, приняться ли сводить счёты? Он терялся в приливе житейских забот и всё лежал, ворочаясь с боку на бок. По временам только слышались отрывистые восклицания: «Ах, боже мой! Трогает жизнь, везде достаёт».
Неизвестно, долго ли бы ещё пробыл он в этой нерешительности, но в передней раздался звонок.
- Уж кто-то и пришёл! - сказал Обломов, кутаясь в халат. - А я ещё не вставал - срам да и только! Кто бы это так рано?
И он, лёжа, с любопытством глядел на двери.
Вошёл молодой человек лет двадцати пяти, блещущий здоровьем, с смеющимися щеками, губами и глазами. Зависть брала смотреть на него.
Он был причёсан и одет безукоризненно, ослеплял свежестью лица, белья, перчаток и фрака. По жилету лежала изящная цепочка, с множеством мельчайших брелоков. Он вынул тончайший батистовый платок, вдохнул ароматы Востока, потом небрежно провёл им по лицу, по глянцевитой шляпе и обмакнул лакированные сапоги.
- А, Волков, здравствуйте! - сказал Илья Ильич.
- Здравствуйте, Обломов, - говорил блистающий господин, подходя к нему.
- Не подходите, не подходите: вы с холода! - сказал тот.
- О баловень, сибарит! - говорил Волков, глядя, куда бы положить шляпу, и, видя везде пыль, не положил никуда; раздвинул обе полы фрака, чтобы сесть, но, посмотрев внимательно на кресло, остался на ногах.
- Вы ещё не вставали! Что это на вас за шлафрок? Такие давно бросили носить, - стыдил он Обломова.
- Это не шлафрок, а халат, - сказал Обломов, с любовью кутаясь в широкие полы халата.
- Здоровы ли вы? - спросил Волков.
- Какое здоровье! - зевая, сказал Обломов. - Плохо! приливы замучили. А вы как поживаете?
- Я? Ничего: здорово и весело, - очень весело! - с чувством прибавил молодой человек.
- Откуда вы так рано? - спросил Обломов.
- От портного. Посмотрите, хорош фрак? - говорил он, ворочаясь перед Обломовым.
- Отличный! С большим вкусом сшит, - сказал Илья Ильич, - только отчего он такой широкий сзади?
- Это рейт-фрак: для верховой езды.
- А! Вот что! Разве вы ездите верхом?
- Как же! К нынешнему дню и фрак нарочно заказывал. Ведь сегодня первое мая: с Горюновым едем в Екатерингоф. Ах! Вы не знаете? Горюнова Мишу произвели - вот мы сегодня и отличаемся, - в восторге добавил Волков.
- Вот как! - сказал Обломов.
- У него рыжая лошадь, - продолжал Волков, - у них в полку рыжие, а у меня вороная. Вы как будете: пешком или в экипаже?
- Да… никак, - сказал Обломов.
- Первого мая в Екатерингофе не быть! Что вы, Илья Ильич! - с изумлением говорил Волков. - Да там все!
- Ну как все! Нет, не все! - лениво заметил Обломов.
- Поезжайте, душенька, Илья Ильич! Софья Николаевна с Лидией будут в экипаже только две, напротив в коляске есть скамеечка: вот бы вы с ними…
- Нет, я не усядусь на скамеечке. Да и что стану я там делать?
- Ну так, хотите, Миша другую лошадь вам даст?
- Бог знает что выдумает! - почти про себя сказал Обломов. - Что вам дались Горюновы?
- Ах! - вспыхнув, произнёс Волков, - сказать?
- Говорите!
- Вы никому не скажете - честное слово? - продолжал Волков, садясь к нему на диван.
- Пожалуй.
- Я… влюблён в Лидию, - прошептал он.
- Браво! Давно ли? Она, кажется, такая миленькая.
- Вот уж три недели! - с глубоким вздохом сказал Волков. - А Миша в Дашеньку влюблён.
- В какую Дашеньку?
- Откуда вы, Обломов? Не знает Дашеньки! Весь город без ума, как она танцует! Сегодня мы с ним в балете; он бросит букет. Надо его ввести: он робок, ещё новичок… Ах! ведь нужно ехать камелий достать…
- Куда ещё? Полно вам, приезжайте-ка обедать: мы бы поговорили. У меня два несчастья…
- Не могу: я у князя Тюменева обедаю; там будут все Горюновы и она, она… Лидинька, - прибавил он шёпотом. - Что это вы оставили князя? Какой весёлый дом! На какую ногу поставлен! А дача! Утонула в цветах! Галерею пристроили, gothique. Летом, говорят, будут танцы, живые картины. Вы будете бывать?