Вдруг всё это переменилось.
Однажды, после дневного отдыха и дремоты, он хотел встать с дивана - и не мог, хотел выговорить слово - и язык не повиновался ему. Он в испуге махал только рукой, призывая к себе на помощь.
Живи он с одним Захаром, он мог бы телеграфировать рукой до утра и наконец умереть, о чём узнали бы на другой день, но глаз хозяйки светил над ним, как око провидения: ей не нужно было ума, а только догадка сердца, что Илья Ильич что-то не в себе.
И только эта догадка озарила её, Анисья летела уже на извозчике за доктором, а хозяйка обложила голову ему льдом и разом вытащила из заветного шкафчика все спирты, примочки - всё, что навык и наслышка указывали ей употребить в дело. Даже Захар успел в это время надеть один сапог и так, об одном сапоге, ухаживал вместе с доктором, хозяйкой и Анисьей около барина.
Илью Ильича привели в чувство, пустили кровь и потом объявили, что это был апоплексический удар и что ему надо повести другой образ жизни.
Водка, пиво и вино, кофе, с немногими и редкими исключениями, потом всё жирное, мясное, пряное было ему запрещено, а вместо этого предписано ежедневное движение и умеренный сон только ночью.
Без ока Агафьи Матвеевны ничего бы этого не состоялось, но она умела ввести эту систему тем, что подчинила ей весь дом и то хитростью, то лаской отвлекала Обломова от соблазнительных покушений на вино, на послеобеденную дремоту, на жирные кулебяки.
Чуть он вздремнёт, падал стул в комнате, так, сам собою, или с шумом разбивалась старая, негодная посуда в соседней комнате, а не то зашумят дети - хоть вон беги! Если это не поможет, раздавался её кроткий голос: она звала его и спрашивала о чем-нибудь.
Дорожка сада продолжена была в огород, и Илья Ильич совершал утром и вечером по ней двухчасовое хождение. С ним ходила она, а нельзя ей, так Маша, или Ваня, или старый знакомый, безответный, всему покорный и на всё согласный Алексеев.
Вот Илья Ильич идёт медленно по дорожке, опираясь на плечо Вани. Ваня уж почти юноша, в гимназическом мундире, едва сдерживает свой бодрый, торопливый шаг, подлаживаясь под походку Ильи Ильича. Обломов не совсем свободно ступает одной ногой - следы удара.
- Ну, пойдём, Ванюша, в комнату! - сказал он.
Они было направились к двери. Навстречу им появилась Агафья Матвеевна.
- Куда это вы так рано? - спросила она, не давая войти.
- Что за рано! Мы раз двадцать взад и вперёд прошли, а ведь отсюда до забора пятьдесят сажен - значит, две версты.
- Сколько раз прошли? - спросила она Ванюшу.
Тот было замялся.
- Не ври, смотри у меня! - грозила она, глядя ему в глаза. - Я сейчас увижу. Помни воскресенье, не пущу в гости.
- Нет, маменька. Право, мы раз… двенадцать прошли.
- Ах ты, плут этакой! - сказал Обломов. - Ты всё акацию щипал, а я считал всякий раз…
- Нет, походите ещё: у меня и уха не готова! - решила хозяйка и захлопнула перед ними дверь.
И Обломов волей-неволей отсчитал ещё восемь раз, потом уже пришёл в комнату.
Там, на большом круглом столе, дымилась уха. Обломов сел на своё место, один на диване, около него, справа на стуле, Агафья Матвеевна, налево, на маленьком детском стуле с задвижкой, усаживался какой-то ребёнок лет трёх. Подле него садилась Маша, уже девочка лет тринадцати, потом Ваня и, наконец, в этот день и Алексеев сидел напротив Обломова.
- Вот постойте, дайте ещё я положу вам ёршика: жирный такой попался! - говорила Агафья Матвеевна, подкладывая Обломову в тарелку ёршика.
- Хорошо бы к этому пирог! - сказал Обломов.
- Забыла, право забыла! А хотела ещё с вечера, да память у меня словно отшибло! - схитрила Агафья Матвеевна.
- И вам тоже, Иван Алексеич, забыла капусты к котлетам приготовить, - прибавила она, обращаясь к Алексееву. - Не взыщите.
И опять схитрила.
- Ничего-с: я всё могу есть, - сказал Алексеев.
- Что это, в самом деле, не приготовят ему ветчины с горошком или бифштекс? - спросил Обломов. - Он любит…
- Сама ходила, смотрела, Илья Ильич, не было хорошей говядины!.. Зато вам кисель из вишнёвого сиропа велела сделать: знаю, что вы охотник, - добавила она, обращаясь к Алексееву.
Кисель был безвреден для Ильи Ильича, и потому его должен был любить и есть на всё согласный Алексеев.
После обеда никто и ничто не могло отклонить Обломова от лежанья. Он обыкновенно ложился тут же на диване на спину, но только полежать часок. Чтоб он не спал, хозяйка наливала тут же, на диване, кофе, тут же играли на ковре дети, и Илья Ильич волей-неволей должен был принимать участие.
- Полно дразнить Андрюшу: он сейчас заплачет! - журил он Ванечку, когда тот дразнил ребёнка.
- Машенька, смотри, Андрюша ушибётся об стул! - заботливо предостерегал он, когда ребёнок залезал под стулья.
И Маша бросалась доставать «братца», как она называла его.
Всё замолкло на минуту, хозяйка вышла на кухню посмотреть, готов ли кофе. Дети присмирели. В комнате послышалось храпенье, сначала тихое, как под сурдиной, потом громче, и когда Агафья Матвеевна появилась с дымящимся кофейником, её поразило храпенье, как в ямской избе.
Она с упрёком покачала головой Алексееву.
- Я будил, да они не слушают! - сказал в своё оправдание Алексеев.
Она быстро поставила кофейник на стол, схватила с пола Андрюшу и тихонько посадила его на диван к Илье Ильичу. Ребёнок пополз по нём, добрался до лица и схватил за нос.
- А! Что? Кто это? - беспокойно говорил очнувшийся Илья Ильич.
- Вы задремали, а Андрюша влез да разбудил вас, - ласково сказала хозяйка.
- Когда же я задремал? - оправдывался Обломов, принимая Андрюшу в объятия. - Разве я не слыхал, как он ручонками карабкался ко мне? Я всё слышу! Ах, шалун этакой: за нос поймал! Вот я тебя! Вот постой, постой! - говорил он, нежа и лаская ребёнка. Потом спустил его на пол и вздохнул на всю комнату.
- Расскажите что-нибудь, Иван Алексеич! - сказал он.
- Всё переговорили, Илья Ильич; нечего рассказывать, - отвечал тот.
- Ну, как нечего? Вы бываете в людях: нет ли чего новенького? Я думаю, читаете?
- Да-с, иногда читаю, или другие читают, разговаривают, а я слушаю. Вот вчера у Алексея Спиридоныча сын, студент, читал вслух…
- Что ж он читал?
- Про англичан, что они ружья да пороху кому-то привезли. Алексей Спиридоныч сказали, что война будет.
- Кому же они привезли?
- В Испанию или в Индию - не помню, только посланник был очень недоволен.
- Какой же посланник? - спросил Обломов.
- Вот уж это забыл! - сказал Алексеев, поднимая нос к потолку и стараясь вспомнить.
- С кем война-то?
- С турецким пашой, кажется.
- Ну, что ещё нового в политике? - спросил, помолчав, Илья Ильич.
- Да пишут, что земной шар всё охлаждается: когда-нибудь замёрзнет весь.
- Вона! Разве это политика? - сказал Обломов.
Алексеев оторопел.
- Дмитрий Алексеич сначала упомянули политику, - оправдывался он, - а потом всё сподряд читали и не сказали, когда она кончится. Я знаю, что уж это литература пошла.
- Что же он о литературе читал? - спросил Обломов.
- Да читал, что самые лучшие сочинители Дмитриев, Карамзин, Батюшков и Жуковский…
- А Пушкин?
- Пушкина нет там. Я сам тоже подумал, отчего нет! Ведь он хений, - сказал Алексеев, произнося г, как х.
Последовало молчание. Хозяйка принесла работу и принялась сновать иглой взад и вперёд, поглядывая по временам на Илью Ильича, на Алексеева и прислушиваясь чуткими ушами, нет ли где беспорядка, шума, не бранится ли на кухне Захар с Анисьей, моет ли посуду Акулина, не скрипнула ли калитка на дворе, то есть не отлучился ли дворник в «заведение».
Обломов тихо погрузился в молчание и задумчивость. Эта задумчивость была не сон и не бдение: он беспечно пустил мысли бродить по воле, не сосредоточивая их ни на чём, покойно слушал мерное биение сердца и изредка ровно мигал, как человек, ни на что не устремляющий глаз. Он впал в неопределённое, загадочное состояние, род галлюцинации.
На человека иногда нисходят редкие и краткие задумчивые мгновения, когда ему кажется, что он переживает в другой раз когда-то и где-то прожитой момент. Во сне ли он видел происходящее перед ним явление, жил ли когда-нибудь прежде, да забыл, но он видит: те же лица сидят около него, какие сидели тогда, те же слова были произнесены уже однажды: воображение бессильно перенести опять туда, память не воскрешает прошлого и наводит раздумье.
То же было с Обломовым теперь. Его осеняет какая-то бывшая уже где-то тишина, качается знакомый маятник, слышится треск откушенной нитки; повторяются знакомые слова и шёпот: «Вот никак не могу попасть ниткой в иглу: на-ка ты, Маша, у тебя глаза повострее!»
Он лениво, машинально, будто в забытьи, глядит в лицо хозяйки, и из глубины его воспоминаний возникает знакомый, где-то виденный им образ. Он добирался, когда и где слышал он это…
И видится ему большая тёмная, освещённая сальной свечкой гостиная в родительском доме, сидящая за круглым столом покойная мать и её гости: они шьют молча; отец ходит молча. Настоящее и прошлое слились и перемешались.
Грезится ему, что он достиг той обетованной земли, где текут реки мёду и молока, где едят незаработанный хлеб, ходят в золоте и серебре…
Слышит он рассказы снов, примет, звон тарелок и стук ножей, жмётся к няне, прислушивается к её старческому, дребезжащему голосу: «Милитриса Кирбитьевна!» - говорит она, указывая ему на образ хозяйки.
Кажется ему, то же облачко плывёт в синем небе, как тогда, тот же ветерок дует в окно и играет его волосами, обломовский индейский петух ходит и горланит под окном.
Вон залаяла собака: должно быть, гость приехал. Уж не Андрей ли приехал с отцом из Верхлёва? Это был праздник для него. В самом деле, должно быть он: шаги ближе, ближе, отворяется дверь… «Андрей!» - говорит он. В самом деле, перед ним Андрей, но не мальчик, а зрелый мужчина.
Обломов очнулся: перед ним наяву, не в галлюцинации, стоял настоящий, действительный Штольц.
Хозяйка быстро схватила ребёнка, стащила свою работу со стола, увела детей; исчез и Алексеев. Штольц и Обломов остались вдвоём, молча и неподвижно глядя друг на друга. Штольц так и пронзал его глазами.
- Ты ли это, Андрей? - спросил Обломов едва слышно от волнения, как спрашивает только после долгой разлуки любовник свою подругу.
- Я, - тихо сказал Андрей. - Ты жив, здоров?
Обломов обнял его, крепко прижимаясь к нему.
- Ах! - произнёс он в ответ продолжительно, излив в этом ах всю силу долго таившейся в душе грусти и радости и никогда, может быть, со времени разлуки не изливавшейся ни на кого и ни на что.
Они сели и опять пристально смотрели друг на друга.
- Здоров ли ты? - спросил Андрей.
- Да, теперь слава богу.
- А был болен?
- Да, Андрей, у меня удар был…
- Возможно ли? Боже мой! - с испугом и участием сказал Андрей. - Но без последствий?
- Да, только левой ногой не свободно владею… - отвечал Обломов.
- Ах, Илья, Илья! Что с тобой? Ведь ты опустился совсем! Что ты делал это время? Шутка ли, пятый год пошёл, как мы не видались!
Обломов вздохнул.
- Что ж ты не ехал в Обломовку? Отчего не писал?
- Что говорить тебе, Андрей? Ты знаешь меня и не спрашивай больше! - печально сказал Обломов.
- И всё здесь, на этой квартире? - говорил Штольц, оглядывая комнату, - и не съезжал?
- Да, всё здесь… Теперь уж я и не съеду!
- Как, решительно нет?
- Да, Андрей… решительно.
Штольц пристально посмотрел на него, задумался и стал ходить по комнате.
- А Ольга Сергеевна? Здорова ли? Где она? Помнит ли?..
Он не договорил.
- Здорова и помнит тебя, как будто вчера расстались. Я сейчас скажу тебе, где она.
- А дети?
- И дети здоровы… Но скажи, Илья: ты шутишь, что останешься здесь? А я приехал за тобой, с тем чтоб увезти туда, к нам, в деревню…
- Нет, нет! - понизив голос и поглядывая на дверь, заговорил Обломов, очевидно встревоженный. - Нет, пожалуйста, ты и не начинай, не говори…
- Отчего? Что с тобой? - начал было Штольц. - Ты знаешь меня: я давно задал себе эту задачу и не отступлюсь. До сих пор меня отвлекали разные дела, а теперь я свободен. Ты должен жить с нами, вблизи нас: мы с Ольгой так решили, так и будет. Слава богу, что я застал тебя таким же, а не хуже. Я не надеялся… Едем же!.. Я готов силой увезти тебя! Надо жить иначе, ты понимаешь как.
Обломов с нетерпением слушал эту тираду.
- Не кричи, пожалуйста, тише! - упрашивал он. - Там…
- Что там?
- Услышат… хозяйка подумает, что я в самом деле хочу уехать…
- Ну, так что ж? Пусть её думает!
- Ах, как это можно! - перебил Обломов. - Послушай, Андрей! - вдруг прибавил он решительным, небывалым тоном, - не делай напрасных попыток, не уговаривай меня: я останусь здесь.
Штольц с изумлением поглядел на своего друга. Обломов спокойно и решительно глядел на него.
- Ты погиб, Илья! - сказал он. - Этот дом, эта женщина… весь этот быт… Не может быть: едем, едем!
Он хватал его за рукав и тащил к двери.
- Зачем ты хочешь увезти меня? Куда? - говорил, упираясь, Обломов.
- Вон из этой ямы, из болота, на свет, на простор, где есть здоровая, нормальная жизнь! - настаивал Штольц строго, почти повелительно. - Где ты? Что ты стал? Опомнись! Разве ты к этому быту готовил себя, чтоб спать, как крот в норе? Ты вспомни всё…