Иллокутивная направленность и референциальная специфика языковой игры
Н.Ю. Тимофеева
Вопрос о сущности феномена языковой игры остается актуальным с момента введения термина в научный оборот в работах Е.А. Земской, трактующей языковую игру как актуализацию эстетической стороны языковой деятельности. Современный подход к проблематике языковой игры, как правило, осуществляется с опорой на комическую природу явления. При этом наблюдается доминирование текстового материала в исследованиях этого феномена, хотя речевой вариант явления также требует проработки. В статье предлагается применение прагматических параметров к материалу живой спонтанной речи с целью разграничения собственно игровых единиц и креативных номинаций. Материалом выступают записи живой устной речи крымских жителей из картотеки кафедры русского, славянского и общего языкознания Таврической Академии Крымского федерального университета. Материал подвергается дискурсивному, словообразовательному и семантическому анализу. Исходным положением исследования выступает противопоставление фатической и референтивной (когнитивной) функций языка. Иллокутивная направленность высказывания в речевом потоке обусловливается конситуацией и отношениями между коммуникантами. При этом наблюдается неравномерное распределение иллокутивной нагрузки на каждый из компонентов речевого акта. Игровой характер некоторых речевых единиц снижает информативность высказывания, конфигурируя дискурс вокруг контакта, а не сообщения, как то подразумевает эстетический критерий в определении языковой игры. В ходе речевого взаимодействия фатического типа его участники вербальными средствами реализуют невербальные цели: эмпатически разделить состояние оппонента, подчеркнуть близость отношений, установить контакт с незнакомым человеком, расположить его к коммуникации. Этот тип организации дискурса свидетельствует об особой специфике референциальной составляющей высказываний, содержащих нестандартные речевые единицы. Соотнесение этих единиц с действительностью не сводится к прямой референциальной сумме отдельных знаков, а устанавливается опосредованно -- через дискурсивные дескрипторы, указывающие на цель речевого действия и способы его осуществления. Анализ референциальной специфики речевых единиц игрового характера продемонстрировал различную степень соотношения интра- и экстралингвистических факторов организации дискурса, что позволило сделать вывод об ограниченности сферы применения термина «языковая игра» фактами фатической направленности.
Ключевые слова: речевой акт, языковая игра, фатическая и метаязыковая функции, иллокуция, референт, номинация
Illocutionary direction and referential specifics of language game
Natalia Y. Timofeeva
Abstract. The definition of the term “languagegame” staysanactualproblemoflinguistics, asthetermessencewasnotclearlyrevealedunderthefirstusageat E.A. Zemskaya'sresearches, wherethephenomenonhadgotanaestheticinterpretationappealedtothepoeticfunctionoflanguage. Contemporarysciencetreatfactsoflanguagegameascomicones. Simultaneouslylanguagegameresearchesarebasedontextsmaterial, whereasspeechaspectneed a carefulexamining. Inthiscase, thereis a diningmaterialtextsinthestudyofthisphenomenon, althoughtheroarofthevariantofthephenomenonalsorequiresstudy. Thearticleproposestheuseofpragmaticoptionsfor a livingmaterialspontaneousspeechwiththeaimofdelineatingtheactualgamepiecesandthecreativecategory. Recordsof a livespeechofinhabitantsofSt. crimesfromcardsofchairoftheRussian, SlavicandGenerallinguisticsTrickofAcademyoftheCrimeanFederalUniversityactas a material. Thematerialissubjectedtodiscourse, word-formationandsemanticanalysis. Shotpoloniumresearchopposesthefateandreferent (cognitive) functionsofthelanguage. Highlightthestatementsabouttheprovenceintheflowissubjecttoconsultationandactionsbetweenmessages. Atthesametime, thereis a nervedistributionoftheloaddistributiononeachofthecomponentsoftheact. Theplayfulnatureofsomeoftheunitsreducesinformativestatements, customizediscussaroundthecontactratherthanthemessage, asthatimplies a staticcriterionindeterminingthelanguagegame. Duringinteractionaboutthetypeoftheparticipantsorallybymeansofneuralrealistobjectives: empathyistosharestateoftheopponent, toemphasizetheclosenessoftherelationship, toestablishcontactwith a stranger, tomakehimcommunication. Thistypeoforganizationdiscussatteststothespecialspecificityofthepreferentialcomponentstatementscontainingthestandardreceiveunits. Calmstheseunitswith a dailydoesnotsorttothedirectpreferentialindividualcharactersum, butissetindirectly -- throughdiscoursedescriptorsindicatingthepurposeoftheactionandthewaysofitsimplementation. Analysisofpreferentialspecificrevunitsgrowcharactertodemonstrate a relicofthedegreeofcorrelationofintra-factorsdiscussorganizationextrasandthatallowedtodraw a conclusionabouttheOrientofthescopeoftheterminal “languagegame” factsfateofProvence.
Key words: speech act, language game, the phatic and the metalingual functions, illocution, referent, nomination
ВВЕДЕНИЕ
Проблемы объема термина «языковая игра» возникают вместе с его появлением в отечественной лингвистике в работах Е.А. Земской [1.С. 175]. Автор трактует содержание термина как намеренные отклонения от языковых норм, «которые имеют место, когда говорящий „играет“ с формой речи, когда свободное отношение к форме речи получает эстетическое задание, пусть даже самое скромное. Это может быть и незатейливая шутка, и более или менее удачная острота, и каламбур, и разные виды тропов (сравнения, метафоры, перифразы и т.д.)» [1.Там же]. Дальнейшая практика применения термина в научной литературе уточняет его содержание как разновидность комического [2; 3]. Следующий этап изучения феномена связан с обращением внимания на его воздейственную силу [4], особенно в сфере СМИ [5]. Интенсивность использования термина, однако, не повлияла на проработку его объема. В последних исследованиях, посвященных явлениям языковой игры, отмечается «размытость» понятия [6. С. 51; 7. С. 45]. При этом невозможно игнорировать тот факт, что материалом изучения ЯИ в большинстве работ выступают тексты художественного и публицистического стилей [4; 5; 8] в то время как речевая сторона ЯИ нуждается в равноценном изучении. Определенная систематизация речевого материала проведена в монографии О.Ю. Коноваловой «Языковая игра в разговорной русской речи», автор которой впервые рассматривает ЯИ с позиций прагмалингвистики, учитывая параметры говорящих и ситуативного контекста [9]. Однако само понятие ЯИ при этом остается непроясненным, поскольку в работе ставятся иные методологические задачи. Такое положение определяет актуальность рассмотрения ЯИ в аспекте его сущностного содержания с привлечением новых данных наблюдений устной речи. Предпринятое нами исследование, являясь логическим продолжением прагмалингвистического подхода к изучению ЯИ, имеет своей целью уточнение объема содержания понятия ЯИ путем сопоставления функций нестандартных языковых единиц в речевых актах.
МАТЕРИАЛЫ И МЕТОДЫ
Материалом исследования послужили записи фактов креативного характера из картотеки живой звучащей речи, создаваемой на кафедре русского, славянского и общего языкознания Таврической Академии Крымского федерального университета.
Материал подвергается дискурсивному, словообразовательному и семантическому анализу. спонтанная речь языковая игра
РЕЗУЛЬТАТЫ
Современная практика употребления термина ЯИ базируется на его дифференцирующих характеристиках, приводимых в определении Е.А. Земской: «свободное» отношение к форме языковой единицы и наличие эстетического задания. При этом в дефиниции Е.А. Земской фиксируется открытость видового ряда ЯИ: «...метафоры, перифразы и т.д.)» [1.С. 175]. Таким образом, понятие ЯИ на сегодняшний день объединяет под собой любые формы нестандартного употребления языка на разных его уровнях. Наличие эстетического задания соотносит высказывания, содержащие единицы ЯИ, с поэтической функцией языка [10. С. 47] и обусловливает возникновение данных форм в речевых актах с преобладанием такого структурного компонента речевого акта как сообщение [11. С. 202]. Эта соотносительность ЯИ с самим сообщением предполагает ее функциональную ограниченность, что противоречит фактам, изложенным в упомянутых выше работах Т.А. Гридиной, С.В. Ильясовой и О.Ю. Коноваловой.
Обобщая приведенные в этих работах данные, следует признать, что индивидуализированные, окказиональные единицы речи обладают различной интен-циональной направленностью, или, в терминологии Дж. Сёрля, различной иллокуцией [12. С. 62] и используются для реализации, по меньшей мере, трех функций языка -- эстетической, апеллятивной и фатической.Кроме этого, факты нестандартного употребления языка используются как средство «деавтоматизации» [13. С. 76] общения с нарушением традиционной логики соотношения означаемого и означающего или сдвигом референции [14. С. 234], когда в процессе реализации иллокутивного намерения высказывания ослабевает референциальная однозначность отдельно взятой единицы [14. С. 231]. Иными словами, нестандартные единицы отличаются от стандартных в референциальном аспекте. Если согласиться с соображением, высказанным Т.Г. Винокур, о противопоставлении информационной и фатической функции языка [15] и присутствии в любом акте речи воз- действенной функции [16], то его закономерным следствием становится разграничение нестандартных речевых единиц по конкретности их денотата и/или референта [17. С. 13--14]. Таким образом, при наблюдении живого процесса общения можно выявить случаи разной функциональной направленности высказываний, содержащих окказиональные формы, которые используются для усиления вербального воздействия при установлении или поддержании контакта или для особого оформления высказывания. Номинативная функция слова или выражения во всех случаях оказывается второстепенна или вообще игнорируется [18.С. 109].
Таким образом, собственно прагматическая, коммуникационная ценность нестандартных единиц речи оказывается различной, как и степень включения «игрового режима» в конкретном речевом акте. Отсутствие «у игр... правил пропозиционального содержания» [12. С. 74] в силу их «конститутивной» природы [Там же. С. 59] подчеркивает иллокутивное различие речевых актов («общение -- сообщение» [18.С. 136]) и становится основанием для выделения из массы окказионализмов собственно игровых форм.
По своему происхождению все инновации, образованные в потоке речи, однородны: они представляют собой результат нарушения словообразовательной или сочетаемостной модели, деструкцию соотношения означаемое -- означающее [19. С. 75] или аномальную вербализацию плана содержания [20. С. 26].Как правило, «сырьем» для подобных инноваций становятся нейтральные сочетания прилагательного и существительного, лексем одной лексико-тематической группы или одного лексико-семантического поля (метонимический тип ЯИ), члены одного синонимического ряда или таксоны одной гипонимической горизонтали, омонимы и антонимы, в том числе и омонимичные и антонимичные морфемы, а также паронимические ассоциаты, в том числе и иноязычные. То есть стимулом образования новой формы выступает актуализированная в момент высказывания языковая парадигматика разных уровней. Но при внешней структурной однородности (аномальности структуры) факты нестандартного осмысления парадигматики имеют функциональные отличия, обусловленные прагматикой ситуации. В этой связи совершенно закономерными представляются исследования, соотносящие изучение грамматики с социальными фактами, например, в рамках теории лингвистической вариативности [21].
Особую группу индивидуальных инноваций в нашем материале представляют контаминированные русско-крымскотатарские формы речевого этикета; алейкум- привет, селямствуйте, саламирую (`здравствуйте') и тематически примыкающие к ним обращения в кругу семьи: анашка (ана -- кр.татарск. `мама'), бабашка (баба -- кр.татарск. `папа'), баларики, баласенок (балалар -- кр.татарск. `дети'), а также подобные им контаминации онимов: Колотун-баба -- `Дед Мороз'. Явления этого ряда, на наш взгляд, возникают на основе межкультурной интерференции и как продукт полилингвальной [22.С. 24, 26--27] реальности многонационального Крыма. Функциональная специфика таких этикетных и реноминативныхконтаминантов, возникающих вне взаимной звуковой или структурной аттракции, заключается в обозначении национального добрососедства, манифестации межкультурного взаимодействия. Эти единицы исключительно фатической направленности дополняются разнообразными формами ЯИ в кругу близких. Такого рода высказывания как удивленно-восторженное Ого, как ты побородел! или сокрушенное Вот, бедасечка! или трансформированное имя собственное Мари-надик (от Марина) не имеют никакого иного иллокутивного содержания как выражение добрых, приятельских отношений и выступают психологическими скрепами коммуникации.
Второй примерВот, бедасечка! демонстрирует, что психологическое содержание некоторых речевых актов конкретизируется выражением эмпатии говорящего к респонденту: форма бедасечка реферирует не столько к нюансам самой ситуации, сколько к состоянию говорящих. Эмпатия в этом случае проявлена соотносительностью окказиональной и нормативной форм бедасечка и бедня-жечка, значения которых имеют общий апперцепционный фон [23] как на уровне фреймовой схемы (попасть в беду -- бедняжка), так и в системе лексико-семантического поля `неприятность'. Аналогичный эмпатический заряд заложен в единице будняжка, возникающей в речи сокурсниц, одна из которых жалуется на усталость от будничной рутины. Смысловое ударение смещается на ласкатель-ность аффикса, который, выступая показателем иллокуции [12. С. 62], обеспечивает большую контактность участников. Оба окказионализма бедасечка и буд-няжка по своей референтнойдиффузности близки к этикетным оборотам.
Несколько иначе фатическая функция реализуется в примерахЧто ты так переживаешь, моя ойойойка? и в ласкательном обращении вампиреныш.Здесь эмпатическая иллокуция высказывания совмещена с намерением подчеркнуть особую интимность межгендерного общения, отсутствие дистанции между участниками, так как в обоих примерах инновации использованы в речи двадцатилетних молодых людей по отношению к их возлюбленным. Кроме обозначения иллокуции, и ойойойка, и вампиреныш содержат определенную характеристику адресата. Однако конкретность референции этих форм ослаблена [17.С. 81--82] их подчеркнутой эмотивностью: интенция говорящего, как и в примерах выше, актуализируется грамматически -- категорией притяжательности местоимения в первом случае и уменьшительным аффиксом, апеллирующим к лексеме малыш, -- во втором. Местоимение моявыполняет роль дискурсивного дескриптора, предопределяющего возникновение нестандартной единицы ойойойка как средства интимизации общения. Сочетание местоимения и нестандартного существительного позволяет лишний раз продемонстрировать и так понятное, открытое для реципиента состояния: `я с тобой', `мы вместе'. Аналогичным образом форма вампиреныш в контексте речевой ситуации реализует семантику словосочетания вредный малыш, которое имплицитно соотносимо с тем же притяжательным местоимением моя (ср.: вампиреныш -- `мой вредный малыш'). Функциональной доминантой данных речевых актов выступает контакт, а не номинация или сообщение. Следовательно, здесь мы имеет дело с фатической коммуникацией, в рамках которой возникают игровые единицы.