Интертекст в художественной системе романа М. Горького «Жизнь Клима Самгина»: к постановке проблемы
Богданова Ольга Владимировна -- доктор филологических наук, профессор
Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена
Оляндэр Луиза Константиновна -- доктор филологических наук, профессор Восточноевропейского национального университета имени Леси Украинки
В статье в опоре на современные методологии частично осмысляется формо- и смыслообразующая роль интертекста в процессе моделирования М. Горьким действительности в романе «Жизнь Клима Самгина». Устанавливается, что в художественной системе романа интертекст как один из основных формо- и смыслообразующих элементов, взаимодействуя в с другими элементами, составляет ее незримый фундамент и предстает в разных ипостасях.
Ключевые слова: М. Горький, «Жизнь Клима Самгина», интертекст, конфликт, моделирование действительности, образ.
O. V. Bogdanova, L. K. Olander
INTERTEXT IN THE NOVEL BY M. GORKY “THE LIFE OF KLIM SAMGIN”: PROBLEM STATEMENT
In the article, relying on modern methodologies, the form- and meaning-forming role of intertext in the process of M. Gorky's modeling of reality in the novel “The Life of Klim Samgin” is partially comprehended. It is established that in the artistic system of the novel intertext is one of the main forms and sense-forming elements and it interacts with other elements, forms its invisible foundation and appears in different forms.
Keywords: Maxim Gorky, “The Life of Klim Samgin”, the intertext, the conflict, the modeling of the reality, the image.
Художественно-философская концепция мира и человека в горьковском романе «Жизнь Клима Самгина» -- это глубокое осмысление обширного исторического пласта русской жизни и такое воплощение реальности всего происходящего, которое, говоря словами философа М. А. Маслина, можно охарактеризовать так: «все состоялось, как состоялось» [24]. А вчитывание в текст романа, если иметь в виду его метафизический пласт, убеждает в том, что интегральная версия, о которой говорит Маслин, нашла у Горького воплощение в живом и остром столкновении философских концепций.
Чтобы достичь нужного результата, писатель прибегал к многим средствам и приемам, в том числе и к интертексту, т. е. чужому слову, от которого горьковские персонажи то дистанцируются, то присваивают его себе. Потому актуальность проблемы -- интертекст в художественной системе романа Горького «Жизнь Клима Самгина» -- очевидна, интертекст в нем -- один из основных формо- и смыслообразующих структурных элементов, который наряду с другими элементами, составляет опору моделируемой писателем действительности, предстает в разных ипостасях. Интертекст у Горького одновременно является и объектом, и приемом изображения, организатором подтекстового и метатек- стового пространств, способом воссоздания состояния умов в России в кризисную эпоху идейного разброда и шатания (с апреля 1879 -- до апреля 1917). Сказанного уже достаточно для того, чтобы представить объёмность и многоаспектность данной проблемы.
Имеющаяся в России и мире литература о «Жизни Клима Самгина» неохватна, и она продолжает расти. Обозреть ее всю в обозначенном в заголовке аспекте возможно лишь усилиями большого коллектива ученых. Однако анализ трудов горьковедов, осуществленный Т. Гавриш в 1999 г., данная ею характеристика «нескольких этапов» в изучении творчества Горького, «отличающихся друг от друга и по оценкам, и по глубине восприятия материала» [8, с. 1-2], свидетельствует о том, что в ракурсе системного изучения интертекст в романе «Жизнь Клима Самгин» почти не рассматривался. К этому же выводу подводит и тематика опубликованных материалов Горьковских чтений, проходящих в Нижнем Новгороде и в Москве. И тем не менее решению проблемы интертекста в художественной системе «Жизни Клима Самгина» содействуют многие труды горьковедов -- Б. Вальбе [5], И. Вайнберга [4], А. Овчаренко [21], Л. Спиридоновой [25], С. Сухих [26], Е. Белоусова [1], О. Быстровой [3], Т Гавриш [7, 8] и др. Среди них в этом отношении особенно значимы две работы -- монография Л. Ф. Киселевой «Пушкин в мире русской прозы ХХ века» (1999) [13] и кандидатская диссертация Е. Р Матевосян «Достоевский в художественном восприятии Горького» (1998) [16].
Л. Киселева, несмотря на отсутствие у нее термина интертекст, много сделала для того, чтобы осмыслить функции включения пушкинского текста в ткань романа «Жизнь Клима Самгина». А Е. Матевосян рассмотрела различия между цитатностью и упоминанием, осуществила систематизацию видов цитатности, роли цитатности в «построении художественного мира, ее инвариантности и способах реализации» в творчестве писателя. Нельзя не учитывать и концептуальные подходы Н. Фатеевой к процессу интертекстуализации в художественном творчестве, несмотря на то что о «Жизни Клима Самгина» у нее речь не идет.
Все это говорит о том, что проблемы интертекста в «Жизни Клима Самгина» имеют свою предысторию: определенные признаки ее возникновения заметны уже во второй половине ХХ века. Так, в 1966 г. Б. Вальбе, не ставя перед собой такой задачи, очень отдаленно, но уже приближался к проблеме интертекста в художественной системе романа. Рассматривая «Жизнь Клима Самгина» в свете истории русской общественной мысли, ученый сосредоточил свое внимание на салонах -- Самгиных, Премировых, дяди Хрисанфа -- как на смысловых и функциональных конструктах. (Салоны -- конструкты смысловые, потому что в каждом салоне дискутировали люди различной мировоззренческой и политической направленности, а функциональные, потому что они служили несущими опорами в самом строении романного текста, в его композиции). При этом завсегдатаи одних салонов не контактируют с посетителями других. И тогда каждый салон -- между салонами связи нет -- может быть прочитан как «автономный» текст с множеством взаимодействующих интертекстов, ибо в нем то или иное Я сталкивается с Я-иным -- с иным-близким и иным- чужим. И хотя таким путем Вальбе не идет, но, тем не менее, из дня нынешнего, обратным чтением, в труде ученого распознается его подсказка. Взять хотя бы салон Самгиных с отношением собираю - щихся там людей к идеям народничества и учению Л. Толстого о непротивлении злу насилием. Здесь, если исходить из задачи установления смыслообразующей роли интертекста у Горького, особенно примечательна сцена реакции -- вдруг! -- рассердившейся «по-зимнему» Веры Петровны, на философские размышления учителя Томилина,
... который долго и скучно говорил о двух правдах: правде истине и правде справедливости:
-- Довольно! -- тихо, но так, что все замолчали, сказала она. -- Довольно бесплодных жертв. Великодушие наивно. Время поумнеть!
-- Да ты с ума сошла, Вера -- ужаснулась Мария Романовна и быстро исчезла, громко топая широкими, точно копыта лошади, каблуками башмаков [11, т. 12, ч. 1, с. 16].
Анализируемая сцена состоит из трех частей: высказывания Томилина и двух резких реакций -- отрекшейся от народнических идей Веры Петровны и остающейся верной им Марии Романовны.
Для информированного читателя очевидно, что озвученные Томилиным мысли -- это скрытая цитата: его фраза-интертекст является прямой отсылкой к тесно связанному с «Народной волей» «властителю дум» 70-х годов ХІХ в. Н. К. Михайловскому (1842-1904). Ведь с него, что не раз отмечалось современными философами, «начинается языковое оформление двух ипостасей русского слова правда -- правды-истины и правды-справедливости» [30, с. 164]. Именно он «впервые наиболее четко определил» понятие «правды-справедливости» [см.: 18,
с. 83-84].
Однако возникает вопрос, почему отвлеченные философские мысли так рассердили Веру Петровну? А причина состоит в том, что в них сокрыта идея жертвенности. (Эта тема, варьируясь, проходит через весь текст.) Ведь в подтексте заключены, видимо, хорошо известные матери Клима и всем участникам спора слова, определяющие жизнетворчество Н. К. Михайловского, который писал:
Безбоязненно смотреть в глаза действительности и ее отражению -- правде-истине, правде объективной, и в то же время охранять и правду-справедливость, правду субъективную -- такова задача всей моей жизни [20, т. 1, ч. 1, с. 55].
В подтексте этой сцены впервые предугадывается библейская притча «Жертвоприношение Авраама», подготавливая ее появление в тексте -- сначала в наивном пересказе Клима, а затем в иносказательном толковании отца -- с тем, чтобы уже не исчезать окончательно, а функционировать в новых контекстах [см. т. 12, ч. 1, с. 18; т. 13, ч. 2, с. 51;
т. 15, ч. 4, с. 237]. Такой ввод интертекста -- один из многочисленных, но характерных и продуктивних приемов, реализуемых писателем в художественной системе романа с различными целями. В данном случае таким способом -- правда, с некоторым нарушением хронологии -- Горький сжато и документально характеризовал отказ от народничества. Гневный уход Марии Романовны -- эпизод психологический, создающий «одним мазком» реалистический образ-тип народоволки, -- при взаимодействии «текста в тексте» с тем интертекстом, который возникает благодаря аллюзиям, начинает обретать символическое значение. Одновременно он передает и напряжение в обществе. Но если за образами дяди Якова и Марии Романовны стоит трагедия целого поколения, прошедшего через тюрьмы и ссылки, которое в новых исторических реалиях, мягко говоря, вызывает горькую иронию -- неслучайно это снижающее образ сравнение: «точно копыта лошади», -- то собрания у Катина приобретают комический облик. Об этом говорит исполняемая кадриль и пушкинские слова: «Тятя, тятя, наши сети / Притащили мертвеца.» и выражение-приговор Варавки: «рыбьи пляски» [11, т. 12, ч. 1, с. 16]. Есть еще один аспект -- «Утопленник» был принят в народе: «Песня, сообщал А. Балов в статье “Экскурсы в область русской народной песни” поется целиком, с незначительными изменениями, как плясовая песня, под которую играется кадриль» (Этнографическое обозрение. 1899. № 3, с. 166) [см.: 20, гл. 7]. Предполагается даже, что крестьяне улавливали пушкинскую иронию. Введение Горьким стиха Пушкина в текст, во-первых, придает фразе: «Притащили мертвеца» -- метафорическое значение, которое указывает на сложившееся представление о «бесплодности» и бесперспективности пути, которым шли народники; во-вторых, намекают на внешнее уподобление народу, на опрощение по- толстовскому типу.
Обе сцены взаимосвязаны и интересны своей характерностью для стилистики «Жизни Клима Самгина», где интертекст играет ведущую роль в организации не только подтекстового, но и мета- текстового пространства. В первой же сцене с определенностью указывается на то, что в подтекст вводится имя Михайловского, а дальнейшее наполнение зависит от тезауруса реципиента. Особенно это касается метатекстового пространства, которое со временем способно расширяться, углубляя смысловое значение не сказанного. И теперь оно, включая в себя результаты современного михайловсковедения [см.: 18], освобождаясь от мифов, позволяет вступить в диалогические отношения и с Горьким, и с его интерпретаторами.
Необходимо отметить, что возникновению интенций, уходящих и уводящих в метатекстовое пространство «Жизни Клима Самгина», а также проникновению мысли реципиента в подтекст романа содействует и сама композиция труда Б. Валь- бе. Она концентрирует внимание на дискуссиях в каждом салоне. А заглавие книги И. Вайнберга «За горьковской строкой» в свою очередь не только приглашает заглянуть за пределы текста, но и соотнести свое с увиденным горьковскими героями.
Рядом с именем Н. Михайловского в тексте «Жизни Клима Самгина» предстает целый ряд фамилий философов -- А. С. Хомякова, И. В. Киреевского, В. С. Соловьева и др. Сегодня, по-нашему убеждению, невозможно воспринимать эти личности в художественно-философской системе горьковского романа, не вобрав в романный метатекст взгляды А. А. Ермичёва -- «Русская философия как целое. Опыт историко-систематического построения» (1998), -- комментарии к Н. Бердяеву и С. Франку и монографию «Имена и сюжеты русской философии» (2014). Роман писателя и концептуальные подходы ученого, взятые в одном континууме, создают напряженное диалогическое поле, в результате чего «Жизнь Клима Самгина» обретает новые ракурсы.
Изучение интертекстуальных связей и отношений на всех уровнях романа усиливают его возрастающий аксиологический аспект. В частности конкретизируются направления в народничестве, проясняется влияние социальных идей народничества на В. И. Ленина и др. А. Овчаренко, обращаясь к метатекстовому пространству романа, представляя уходящий в бесконечность список имен, которые так или иначе могли послужить прототипами Климу Самгину, высказал очень верную мысль: «Но сколько бы ни продолжать этот ряд, он все-таки не дает представления о размахе художественного синтеза, достигнутого Горьким в образе Самгина» [21, с. 224]. Вдумываясь в слова ученого, отталкиваясь от них, можно увидеть, что художественный синтез, достигнутый в данном случае в анализируемой сцене, благодаря интертексту начал обогащаться исторической конкретикой метатекста. Это взаимодействие позволяет проникнуть в суть конфликта на всех уровнях -- философском, политическом, психологическом, житейском -- и оценить всю сложность не только отхода от народничества, но и того, что получало свое развитие в дальнейшем.
Один из ярких примеров взаимодействия интертекстуальных и не интертекстуальных элементов горьковского текста «предлагает» Д. С. Мережковский. В статье «Семь смиренных» он резко характеризовал авторов «Вех»:
Для Бердяева, -- пишет Д. Мережковский, называя их семью няньками, -- спасение русской интеллигенции в «религиозной философии»; для Франка -- в «религиозном гуманизме»; для Булгакова -- в «христианском подвижничестве»; для Струве -- в «государственной мистике», для Изго- ева -- в «любви к жизни»; для Кистяковского -- в «истинном правосознании»; для Гершензона -- в старании сделаться «человеком» из «человекоподобного чудовища» [17]. интертекст горький метатекстовый
Все они проходят и у Горького в разных контекстах романа, но почему писатель почти полностью воспроизводит статью С. Франка «Этика нигилизма», обозначая остальных устами Дронова лишь числом -- семеро. Возможно, отчасти потому, что этот философ -- «один из самых русских по духу философов, проповедник того, что он называл “русским мировоззрением”» [25], но, вероятно, больше всего потому, что Франк акцентировал внимание на отношении интеллигенции к богатству. Интерес вызывает формо- и смыслообразующая функция такого ввода интертекста.
В романе гранки статьи «отвратительно читает» Климу Дронов «возбужденно, взвизгивая»:
«Русский интеллигенция не любит богатства». Ух ты! Слыхал? А может, не любит, как лиса виноград? Она не ценит, прежде всего, богатства духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению миром и очеловечению мира, к обогащению своей жизни ценностями науки, искусства, религии... Ага, религия? -- «и морали» Для укрощения строптивых. Ах, Черти. [11, т. 15, ч. 4, с. 173].
Это уже пример иного и более сложного, многоаспектного интертекста: по отношению к героям он одновременно и аппликативный (оба осведомлены о ситуации, в которой выходили «Вехи»), и реферативный (текст Франка читается впервые), а по отношению к широкому читателю -- только реферативный.
Анализируя этот фрагмент романа, важно отметить поведение Дронова, выражающего себя в репликах и жестах, и Самгина, выбирающего для себя те высказывания, которые отвечали его положению наблюдателя и содействовали формированию у него той «системы фраз», которая маскировала бы его пустоту и служила ему оправданием. Дронов читал:
«До последних, революционных лет творческие, даровитые натуры натуры России как-то сторонились от революционной интеллигенции, не вынося ее высокомерия и деспотизма...»