«Это -- верно», -- подумал Самгин, и подумал так решительно, что даже выпрямился и нахмурил брови: ему показалось, что он произнес эти два слова вслух, и вот сейчас Дронов спросит его:
«Почему -- верно?» [11, т. 15, ч. 4, с. 174].
Но, когда Дронов действительно спросил его мнение, Клим уклонился, замечая, что надо прочесть книгу всю, подчеркнув однако некоторые недостатки, что было характерной самгинской претензией на исключительность:
Ее идеи требуют философского спокойствия.
И не таких острых формулировок. Автор.
-- Авторы, -- поправил Дронов. -- Их семеро. Все -- интеллигенты-разночинцы, те самые. которые. ах, черт! Ну. доползли до точки! «Новое слово». -- а? [11, т. 15, ч. 4, с. 175].
Здесь значимо слово семеро, которое на подтекстовом уровне ассоциативно вызывает в памяти реципиента статью Мережковского «Семь смиренных», а отсюда ход в метатексте к «тройственному союзу» (1908-1913) -- З. Гиппиус, Д. Мережковский и Д. Философов.
Однако «Вехи» берутся в контексте других изданий. Дронов досадовал, держа часть гранок:
Прозевал, черт возьми! Два сборника выпустил. а третий -- ускользнул. Теперь, брат, мода пошла на сборники. От беков, Луначарского, Богданова, Чернова и до Грингмута, монархиста, все предлагают товар мыслишек своих оптом и в розницу. Ходовой товар. Что будем есть? [11, т. 15, ч. 4., с. 171].
Интертекст здесь охватывает широкую амплитуду философских и политических направлений -- от большевиков до монархистов и черносотенцев. На полярных позициях стоят не названный тут В. Ленин и В. Грингмут. В этом контексте бытовой вопрос: «Что будем есть?» -- приобретает двойной смысл, свидетельствуя о растерянности таких людей, как Самгин, об их невозможности определить себя, найти свое место, занять свою позицию в жизненной борьбе.
Рассматриваемая сцена является лишь одной из многочисленных сцен романа, иллюстрирующих, что Горький, как и Томмазо Кампанелла, писавший в инквизиторской тюрьме «Город Солнца» (1602), тоже, говоря словами Л. Воробьева, достигает «единства изображения и мысли» [6], опираясь на ведущую роль интертекста как приема в достижении нужного эффекта, с той разницей, что в «Жизни Клима Самгина» такое единство сочетается с воплощением «индивидуальных человеческих характеров», а собеседники не «лишены зримых человеческих качеств» и предстают во всей своей полноте.
Сказанное -- чрезвычайно важно, но фрагментарно, а между тем возникает потребность -- по возможности -- охватить все целостно, учитывая и соотношения между изображением событий и их осмыслением. В связи с этим, определяя в «Жизни Клима Самгина» роль интертекста в формировании аксиологической направленности романа, вступая в диалогические отношения с А. Марковичем, необходимо отметить, что автор статьи «С кем спорил Клим Самгин?» -- одновременно прав и не прав, говоря об особенностях книги Горького, что
.главное в ней -- не реальные исторические события, а их осмысление, отраженное в разного рода диалогах. Именно коммуникация становится предметом пристального внимания и художественного исследования писателя. <.> главное в ней -- не реальные исторические события, а их осмысление, отраженное в разного рода диалогах. Именно коммуникация становится предметом пристального внимания и художественного исследования писателя [15, с. 16].
На наш взгляд, дело обстоит сложнее: в художественной системе романного текста реальные исторические события и их осмысление занимают равноправное положение: одно следует за другим в определенной последовательности. Сначала воссоздается, насколько объективно данное событие, затем идет его обсуждение и осознание. Писатель живописно воссоздал исторические полотна, которые осмысляются самостоятельно не только героями романа, самим Горьким, но и реципиентом. В частности В. Г. Белоус, опираясь на отдельные детали в изображении Ходынки, Кровавого воскресения, устанавливает пересечения исторического и экзистенциального планов [1, с. 23], что создает условия для выяснения «чужого слова» в формотворении «Жизни Клима Самгина».
В монографии Л. Киселевой раскрыты механизмы взаимодействия чужого текста -- в этом случае пушкинского -- с словом героев романа, что сочеталось с осмыслением специфики сознания человека как такового. Иными словами, писатель многими путями, в т. ч. и с помощью интертекста, проникал в механизм взаимодействия единичного индивидуального сознания одного с сознанием другого.
Что касается Самгина, по выражению Киселевой, не имеющего своих слов [13, с. 140-143] и которого А. В. Луначарский, определивший «на много лет вперед направления научного изучения произведения» [14, с. 9], образно охарактеризовал «чертовой куклой» [14, с. 180], то его сознание было кладезем интертекстов, своеобразной библиотекой. Особенность этого персонажа состояла в том, что он, обладая феноменальной памятью и наблюдательностью, аккумулировал в себе не только высказывания известных писателей, художников и философов, но мысли окружающих. Надо отметить, что Горький придал ему свойства своей феноменальной памяти: «Лет с шестнадцати я живу приемником чужих тайн и мыслей... Ох, сколько я знаю и как это трудно забыть». Но если у Горького это послужило «материалом» для созидания, творчества, то у Клима оно являлось присвоенным чужим словом, того же Варавки, которое можно принимать как разновидность интертекста. И когда Клим -- типичная межеумка, «глядящая в Наполеоны» -- с переменным успехом блистал чужими мыслями в разных салонах [см.: 5], то тем самым он не только надевал на себя нужную маску оригинально мыслящего, но и сталкивал эти чужие мысли с мыслями тех других, кто между собой не контактировали. Тем самым писатель, решая аксиологические задачи -- познания состояния умов в определенный исторический период, многоаспектного познания человека, которого время испытывало на прочность, одновременно обеспечивал условия для «вступления» реципиента в диалог.
Рассматривая вопрос о формах интертекста, необходимо акцентировать, что Горький уже заглавием своего произведения, то есть на уровне максимального обобщения, поставил «в центр повествования конкретную личность» [8, с. 322]. Но, реализовывая «принцип биографизма», он начал с того, что сосредоточил внимание на историческом времени рождения своего героя. Вся суть в том, что этот горьковский человек -- Самгин, как и все его поколение, родился в кризисную эпоху, -- представ перед необходимостью жесткого выбора, когда неотвратимо стоял вопрос: что делать? [39, с. 440]. Горький эту ситуацию обозначил двум интертекстами по принципу или-или: непротивление (Толстой) и смирение (Достоевский) ^ активное противостояние. Выбор предполагал действие, поступок, на что Самгин не способен. Описание этого периода -- (квази)публицистическое, это, вернее сказать, -- образ коллективного брожения умов, состояния, когда прежние надежды и представления, в т. ч. и о народе, рухнули, а новые не сформировались. В детстве в Клима были заложены интертексты, которые получили отзыв в конце романа. Так, если в начале Клим читает некрасовский стих: «Ты проснешься ль исполненный сил...», то к концу звучит «Интернационал»: «Вставай проклятьем заклейменный.»: вначале вопрос -- в финале ответ.
Особого внимания, на наш взгляд, требует специфика включения в текст романа невербального интертекста. Он, конечно, создается словом и подается в том ракурсе, в котором его видят автор- нарратор или его герои, но одновременно благодаря художественному описанию, он -- будь то картина, скульптура, архитектура и др. -- в воображении реципиента предстает самостоятельным объектом, который прочитывается и который стимулирует новые интенции.
Невербальный интертекст занимает одно из ключевых мест в художественной системе «Жизни Клима Самгина», к нему, в частности, относится хроно- топический интертекст города, прежде всего Петербурга -- Москвы -- Берлина -- Парижа.
Каждый из этих пространственных локусов, -- пишет Белоусова, -- несет в себе доминантное свойство целого мира -- его хаотическую «пестроту». И в наибольшей степени это демонстрируют два столичных российские города -- Петербург, названный Мариной Премировой «многолики городом», и Москва, обнаруживающая в восприятии Самгина сходство с чудовищным «пестро раскрашенным пряником» [1, с. 21].
С невербальным интертекстом в романной художественной системе романа тесно связан «Медный всадник» Фальконе. Сначала он прочитывается Мариной: «Сумасшедший Павел хотел сделать монумент лучше Фальконетова, -- не вышло. Дрянь» [11, т. 12, ч. 1, с. 160], а затем переживается Климом. Сцена Клим Самгин у памятника Петру I вбирает в свою структуру три интертекстуальные вставки, активизирующие ассоциации, которые создают сложную смыслообразующую сеть ассоциативных связей: прежде всего это сам памятник, отсылающий к поэме Пушкина, к стихотворению Гете «Лесной царь». И эти ассоциации далеко не случайны. Чужое слово, слово иного, словосочетания -- коды в системе сцены -- выполняют полифункцию: характеризуют предвоенное состояние России, на это ассоциативно настраивают пушкинское: «Россию вздернул на дыбы?» -- («Бунтуя злобно вкруг него» (теперь уже река народного гнева) -- «Ужо тебе!». Перед глазами Клима предстанет и тревожит его -- на основе его знания действительности -- вздыбленная народным возмущением страна, а перед информированным читателем в метатекстовом пространстве теперь широко известные предчувствия А. Блока, о которых Клим знать не мог.
Строки: «Куда ты скачешь, гордый конь, / И где опустишь ты копыта?» -- строки, которые в дальнейшем будут связаны с гоголевской тройкой, -- мотивируют неожиданно вспыхнувшие и говорящие о возникновении тревоги / страха за личную безопасность слова Гете из стихотворения «Лесной царь» [11, т. 12, ч. 1, с. 162]. И за этим -- и в подтекстовом, и в метатекстовом пространстве -- прочитываются оживающие пласты русской истории, но каждый раз в кризисные ее моменты. В этой цепи примечательно многоговорящее сравнение Медного всадника с памятником Александру ІІІ, который предстал как приговор империи:
За окном, в нежной буре, подпрыгивал на неподвижном коне черный бородатый царь в шапке полицейского, -- царь, ничем, никак не похожий на другого, который стремительно мчался на Сенатской площади, попирая копытами бешеного коня змею [11, т. 15, ч. 4, с. 162].
И это ощущение краха усилится, когда Клим увидит Николая II на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде. Вместе это звенья одной цепи.
Надо сказать, что связанность интертекстуальных и неинтертекстуальных элементов текста чрезвычайно эффективна для раскрытия замысла романа и зарождения интенций, которые связывают его с целыми направлениями и течениями в философии, литературе и живописи, выражающих мироощущение в канун Первой мировой войны. И особенно значима такая цепочка: обрушение стены, воздвигаемой казармы, -- летящие в воздухе люди -- повторяемые в разных контекстах картина Босха [11, т. 15, ч. 4, с. 193, 381] и «Жертвоприношение Авраама». При обратном чтении реальное изображение гибели каменщиков начинает восприниматься как произведение, созвучная картинам немецких художников-экспрессионистов. Иначе решается вопрос о жертвоприношении -- массы людей будут принесены в жертву грядущими событиями. И сам Клим погибнет как таракан.
Итак, поставленная задача на предварительном уровне в статье разрешена. Конечно, это лишь обозначения некоторых подходов к проблеме, не более того. Как видно из анализа, интертекст -- одна из важнейших проблем, которая требует глубокого и всестороннего осмысления. Во-первых, роман Горького «Жизнь Клима Самгина» примечателен тем, что во многом благодаря интертексту он активизирует со-творческие способности реципиента, уводя его через имена-коды -- Л. Шестова, Н, Бердяева, В. Розанова, которые вслед за Н. С. Плотниковым можно назвать аббревиатурами концептуальных подходов, в мир метафизики [22]. Однако приведенные Горьким в «Жизнь Клима Самгина» имена-аббревиатуры русских философов, взятые в романном контексте с учетом ассоциативно наполненного реципиентом их жизненными фактами метатекстового пространства, дают возможность осознать и прочувствовать то, что они действительно откликались на западную философию, но это был отклик-диалог, в котором русские философы представляли собственное миро- видение. Желательно, не упуская из виду интертекстуальные коды в романе, попытаться в дальнейшем установить по мере возможностей их взаимодействия со всеми элементами художественного целого, выявляя новые смыслы, которые порождает созданная Горьким интертекстуальная сеть.
Литература
Белоусова Е. Г. Своеобразие художественного мира «Жизни Клима Самгина»: к вопросу об «антитетично-подвижном» способе формотворення М. Горького // Вестник Челябинского университета. 2007. № 10. С. 18-27.
Богданова О. В., Оляндэр Л. К. Москва как текст в романе М. Горького «Жизнь Клима Самгина» // Acta eruditorum. 2018. Вып. 27. С. 16-20.
Быстрова О. В. Символы в повести «Жизнь Клима Самгина» // Литературный календарь: книги дня. М.: ООО «Образование 3000», 2011. С. 39-55.
Вайнберг И. И. За горьковской строкой. Реальный факт и правда искусства. М.: Сов. писатель, 1976. 480 с.
Вальбе Б. С. «Жизнь Клима Самгина» в свете истории русской общественной мысли. М.; Л.: Сов. писатель, 1966. 287 с.
Воробьёв Л. Утопии и действительность // Утопический роман XVI -- XVII веков. М.: Худож. лит, 1971. С. 34-35. 495 с.
Гавриш Т. Р. «Жизнь Клима Самгина» Максима Горького в литературном процессе 1920-1930-х годов. дис... канд... філол... наук. М., 1999. 210 с.
Гавриш Т. Р. Проблема романного сознания («Жизнь Клима Самгина»: жанр и герой) // Концепция мира и человека в творчестве Горького. Серия «М. Горький. Материалы и исследования». Вып. 9. М.: ИМЛИ РАН, 2009. С. 317-355.
Гаспаров М. Л. О русской поэзии. Анализы, интерпретации, характеристики. СПб: Азбука, 2001. 480 с.
Горький М. Собр. соч.: в 18 т. М.: Худож. лит., 1960-1963. Ссылки на это издание дана в тексте с указаним тома и страницы.
Ермичёв А. А. Имена и сюжеты русской философии. СПб.: Наука, 2014. 710 с.
История русской философии / Философские взгляды теоретиков основных идейных течений в России ХІХ в. / Философия народничества / Н. К. Михайловский: философия личности и общества. URL: http://www.philosoffine. ru/study-78-1.html
Киселева Л. Ф. Пушкин в мире русской прозы ХХ века. М.: Наследие, 1999. 362 с.
Луначарский А. В. Самгин // Луначарский А. В. Собр. соч.: в 8 т. М.: Худож. лит., 1963-1967. Т. 2. С. 170-202.
Маркович А. В. С кем спорил Клим Самгин? Благовещенск: Изд-во БГПУ, 2013. 208 с.
Матевосян Е. Р. Достоевский в художественном восприятии Горького. Дис. канд. филол. наук. М., 1998. 245 с.
Мережковский Д. С. Семь смиренных // Вехи: Pro et contra. Антология. СПб.: РХГИ, 1998.
Н. К. Михайловский: Человек. Мыслитель. Общественный деятель (к 175-летию со дня рождения): сб. науч. тр. / редкол.: Г. Н. Мокшин (отв. ред.) [и др.]. Воронеж: Издательский дом ВГУ, 2017. 300 с.
Михайловский Н. К. Полн. собр. соч. СПб., 1911.
Новикова А. М. Русская поэзия XVIII -- первой половины
в. и народная песня. М.: Просвещение, 1982.
Овчаренко А. И. М. Горький и литературные искания
столетия. М.: Сов. писатель, 1978. 651 с.
Плотников Н. С. «Философии в России просто не существует...» / Беседовал А. Нилогов. URL: http://www.russ.ru/ mirovaya-pove stka/filosofii-v-rossii-prosto-ne-suschestvuet 18. 01. 2008.