Если реакция рыцаря на измену вполне понятна нам как стремление обеспечить достоверность своего потомства, то романтическая любовь, по мнению Колонтай, была важна для того времени, чтобы вдохновлять рыцаря на подвиги. «Битвы в те века решались не столько организацией войска, сколько индивидуальными качествами ее участников. Рыцарь, влюбленный в недоступную «даму сердца», легче совершал «чудеса храбрости», легче побеждал в единоборствах, легче жертвовал жизнью во имя прекрасной дамы».
«Вместе с ослаблением феодализма и нарастанием новых условий быта, диктуемых интересами нарождающейся буржуазии, складывается постепенно и новый нравственный идеал отношений между полами. Отбрасывая идеал «духовной любви», буржуазия выступает на защиту попранных прав тела, вкладывая в самое понятие любви одновременное сочетание физического и духовного начала. По буржуазной морали брак и любовь отнюдь нельзя разъединять, как это делало рыцарское сословие; напротив, брак должен определяться взаимным влечением брачующихся. На практике, разумеется, буржуазия сама во имя «расчета» постоянно переступала эту моральную заповедь, но самое признание любви как основы брака имело глубокие классовые основания.
При феодальном строе семью властно скрепляли традиции знатной фамилии, рода. Брак был фактически нерасторжим; над брачной парой тяготели веления церкви, неограниченный авторитет главы рода, власть традиций семьи, воля сюзерена.
Буржуазная семья складывалась при иных условиях; ее основой являлось не совладение родовыми богатствами, а накопление капитала. Семья являлась тогда живой хранительницей богатств; но, чтобы накопление совершалось быстрее, буржуазному классу важно было, чтобы добытое руками мужа и отца добро расходовалось «бережливо», умно, расчетливо, другими словами, чтобы жена являлась не только «хорошей хозяйкой», но и действительной помощницей и подругой мужа».
Таким образом, рождение идеала брака по любви Колонтай датирует всего лишь XIV-XV веком. Чтобы достоверность её взглядов не вызывала сомнений, предлагаю дополнить её размышления историческими фактами. Начнём с древности. Во-первых, несмотря на всю свою строгость по отношению к измене женщины, античная моногамия вполне допускала посещение мужчинами публичных домов и содержание наложниц. Гетеры - образованные женщины, призванные ублажать мужские страсти, воспевались самыми нежными словами и пользовались особым уважением тогда, как замужние женщины были существами бесправными и привязанными к дому.
Во-вторых, все члены семьи в античном обществе фактически были собственностью отцов семейства, не имея ни права собственности, ни права самостоятельного вступления в брак вплоть до самой смерти главы семейства. Чтобы жениться, юноше следовало добиться не столько взаимных чувств своей возлюбленной, сколько расположения её отца, ведь за ним всегда было последнее слово. Конечно, даже в таком обществе браки по любви иногда могли случаться (с согласия милостивых отцов). Но они никоим образом не возводились в идеал, коль скоро чувства двух возлюбленных не имели никакой юридической силы.
Феодальное право в виду глубокой рецепции римского права по сути продолжало всё те же традиции. Рыцари, бьющие своих жён - это не просто страшилка, а исторический факт. Доминиканский монах Николай Байард писал в конце XIII века: "Муж имеет право наказывать свою жену и бить ее для исправления, ибо она принадлежит к его домашнему имуществу". Байард сравнивает отношения между мужем и женой с отношениями школьного учителя и ученика. Любопытно при этом, что доминиканец ссылался на "Декрет" Грациана, в котором, однако, побои жены запрещались (кроме редких исключений), - этот момент был внесен самим Байардом. Обычное право в этом вопросе немногим расходилось с каноническим. Французский юрист Бомануар в XIII веке прямо объявлял, что муж может бить жену - только умеренно.
Вся эта мрачная картина говорит в пользу мнения Колонтай. Любовь едва ли могла лежать в основе семейных отношений тех времён. И едва ли такая форма семейных отношений является действительно тем, за что выступают представители «традиционных» ценностей, ведь обычно они склонны идеализировать традиционную семью и наделять её таким качеством, как «чистая и светлая любовь». Что же, предположим пока, что именно XIV-XV веками и начинается их традиция и продолжим наш анализ.
Обратимся теперь к историку Эдуарду Фуксу, который в своей серии томов «Иллюстрированная история нравов» подробнейшим образом излагал половую мораль эпох ренессанса и галантного века. Посмотрим в частности, что писал он о браке в галантном веке.
«В дворянстве и в денежной буржуазии - ненормально ранние браки, в неимущих классах, главным образом в среднем мещанстве, - поразительно поздние. Мы знаем, кроме того, что в господствующих и имущих классах вступающие в брак молодые люди до свадьбы часто даже не виделись и, конечно, не знали, какой у кого характер. Обычными в этих кругах в XVIII в. стали такие браки, когда молодые встречаются в первый раз в жизни за несколько дней до свадьбы, а то и лишь накануне свадьбы.
Все эти признаки ясно говорят о том, что единственным брачным законом была безраздельно господствовавшая условность. Брак не более как простая юридическая формула для торговой сделки. В этом сущность тогдашнего брака. Дворянство соединяет два имени, чтобы увеличить фамильное могущество или же - для той же, разумеется, цели - имя и состояние. Имущая буржуазия таким же точно образом соединяет два состояния или присоединяет к состоянию - ради наиболее эффектной его реализации - титул. Среднее и мелкое мещанство соединяет два дохода или рабочую силу мужчины с женским индивидуумом, на долю которого выпадает обязанность наиболее рационально использовать скромный жизненный достаток. Наконец, в пролетариате вступают в брак в большинстве случаев потому, что "вдвоем жить дешевле", то есть потому, что каждый порознь не зарабатывает столько, чтобы можно было существовать.
Более высокие побуждения, например стремление к духовному и душевному общению, играют роль лишь в отдельных индивидуальных случаях. Может показаться утверждением, противоречащим галантным тенденциям эпохи, что индивидуальный половой элемент также исключался тогда при бракосочетании, но это так. На самом деле это и не противоречие, ибо в эпоху, когда выше всего ценится техника, любовь и брак не могут совпадать, во всяком случае брак скорее будет мешать осуществлению такой программы жизни. Когда поэтому в эпоху абсолютизма речь идет о браке, то муж есть муж, а жена - жена. Если все же некоторую роль играют также сила и элегантность мужчины, красота и пикантность женщины, то и элементы имущественные, необходимые в данном случае как средства представительства в среде дворянства, как приманка для клиентов в среде мелкого купечества и т. д.
Брак в среде аристократии и крупной буржуазии носит явно условный характер. <…>
В отличие от дворянства и финансовой аристократии среднее и мелкое мещанство не знало такого цинизма: в этой среде коммерческий характер брака старательно спрятан под идеологическим покровом. Мужчина здесь обязан довольно продолжительное время ухаживать за невестой, обязан говорить только о любви, обязан заслужить уважение девушки, к которой сватается, и продемонстрировать все свои личные достоинства, - словом, он должен завоевать ее любовь, доказывая ей, что достоин этой любви. И так же обязана поступать она.
Однако и в этих классах формальная свобода при бракосочетании не более как химера, и только близорукий может не видеть, что это так. Обоюдная любовь и взаимное уважение появляются почему-то только тогда, когда улажена коммерческая сторон дела. <…>
Чем ограниченнее к тому же собственность, тем строже обе стороны должны совершать проверку, так как малейшая ошибка в небольших цифрах легко может опрокинуть всю комбинацию. Наиболее ценимая мелким мещанством добродетель - бережливость. А только более или менее продолжительное наблюдение может достоверно выяснить, бережлив ли человек».
В целом мы видим всю ту же идею, которую кратких чертах обрисовала нам Колонтай: любовь как составляющая брака провозглашается мелкой и средней буржуазией, но на деле оказывается не более чем маской, под которой скрываются чётко выписанные экономические интересы. Низшие слои вынуждены руководствоваться исключительно практичностью, а не духовными ценностями. Аристократия же доводит до самого пика идею разделения любви и брака, высмеивая ревность и провозглашая нормой адюльтер.
«Взаимная снисходительность супругов переходила в этих слоях очень часто в циническое соглашение по части взаимной неверности. И не менее часто один становится в этом отношении союзником другого. Муж доставляет жене возможность беспрепятственно вращаться в кругу его друзей и, кроме того, вводит в свой дом тех, которые нравятся жене. Как видно из переписки г-жи д'Эпине, "единственное средство понравиться" друзьям мужа состоит в том, чтобы сделать их своими любовниками. И так же поступает жена по отношению к мужу. Она вступает в дружбу с теми дамами, которых муж хотел бы иметь любовницами, и нарочно создает такие ситуации, которые позволили бы ему как можно скорее добиться цели».
Мы видим, что и на этом этапе истории моногамия - это совсем не то, что привыкли понимать под ней идеализирующие традиционалисты. И хотя поведение людей того времени может казаться современному человеку безнравственным, суть этой работы как раз и заключается в том, чтобы показать, что абсолютно любая эпоха глазами другой эпохи будет казаться безнравственной.
На самом деле аристократы того времени обладали своим собственным представлением о нравственности, которое помогало их сословию выживать на определённом этапе истории, и выживать очень даже неплохо. Несмотря на вольность нравов, они в то же время довольно строго соблюдали запрет на мезальянс, поскольку именно мезальянс мог повредить их сословию. И в описанном выше поведении тоже есть нечто нравственное, ведь они действуют вместе, согласованно, ради достижения своего общего блага. А разве не в общем благе смысл нравственности? Этой главой я хотел показать ущербность попыток смотреть на историю с позиции универсальных ценностей, ведь история то и дело доказывает нам, что всякая ценность относительна. И потому старания отдельных людей высказать свою личную неприязнь к переменам, опираясь на традицию, в сущности пусты, так как сама традиция состоит из нескончаемых перемен. В последствии мы ещё продолжим рассматривать развитие моногамии в контексте более поздних явлений, но сперва рассмотрим подробнее проявления альтернативных форм половой морали на исторической арене.
3. Брак и коммунистические учения
Теперь моя задача показать, что сложившаяся моногамия на протяжении всей дальнейшей истории встречала противников, отвергавших её ценность. Одним из первых известных нам по сей день можно назвать Платона, предложившего идею общности всех жён. (Конечно, как житель патриархального общества, он воспринимает женщин в некотором роде как собственность и обращается в первую очередь к мужчинам.) По сути идея Платона - это возврат к архаичному групповому браку. Впоследствии она встречается и у других утопистов коммунистического толка, например, у Т. Кампанеллы в его «Городе солнца». Присутствует призыв к общности жён и в «Манифесте коммунистической партии» Маркса и Энгельса: «Буржуазный брак является в действительности общностью жен. Коммунистам можно было бы сделать упрек разве лишь в том, будто они хотят ввести вместо лицемерно-прикрытой общности жен официальную, открытую».
Причины, по которым групповой брак столь часто фигурирует в коммунистических учениях, станут более доступны нам, если мы обратимся к работе Р. Коллинза «Введение в неочевидную социологию», в которой он высказывает идею, что «семейные отношения - это отношения собственности. Эта собственность нескольких родов: (1) права собственности на человеческое тело, которые мы могли бы назвать эротической собственностью; (2) права собственности, которые относятся к детям - давайте назовем ее родственной собственностью; (3) права собственности на имущество, находящееся в распоряжении семьи - назовем ее собственностью домохозяйства.
Как могут люди быть собственностью? Если исключить рабство, которое вряд ли где сохранилось, люди не могут быть куплены и проданы. Человеческие существа не обладают монетарной стоимостью; мы оцениваем себя вне денег. Люди - это не вещи; они представляют цели в себе. Следовательно, может показаться, что люди не являются собственностью, по крайней мере, в современном мире.
Хотя было бы ошибочно думать о собственности обязательно как о вещи, а особенно как о такой вещи, которую можно купить и продать за деньги. На самом деле собственность - это не сама вещь как физический объект. Собственность - это социальное отношение, способ, которым люди обращаются с вещью. Что означает, например, что участок земли кому-то «принадлежит»? Это означает, что данная личность может им пользоваться, жить на нем, ходить по нему, когда он или она пожелает, и что другие люди должны покинуть его, если не получили разрешения. Если они не сделают этого, владелец может вызвать полицию или обратиться в суд, чтобы изгнать их. Собственность - это отношение между людьми, оценивающими вещи; <...> Именно общество делает что-то собственностью, а не какая-то нерушимая связь между индивидом и землей».
С этой точки семейные отношения так же могут быть коллективизированы, что логически соответствует идеям коммунизма. В действительности эта идея всплыла в своё время и в Советском союзе в виде так называемой теории стакана воды. Суть этой теории заключается в том, что потребность в сексе, будучи естественной, должна удовлетворяться так же легко и непринуждённо, как потребность в стакане воды. В 20-ые годы ХХ века в Москве, Петрограде, Одессе, Саратове и других крупных городах молодой советской республики молодёжь устраивала манифестации, толпами бегая по улицам в обнажённом виде с возгласами «Долой любовь! Долой стыд!». Это была попытка сформировать новую половую мораль.
Вот довольно остроумная современная вариация теории стакана воды, встреченная мною на просторах интернета:
«Что было, если бы инстинкт голода был подобен инстинкту размножения?
Проголодался? Просто так поесть нельзя, помни это. Захотел есть - сначала докажи, что ты достоин еды. Найди кафе. Если другой самец найдет то же кафе - избавься от него, докажи, что именно ты имеешь право пообедать тут. Перед тем, как зайти в кафе, ты должен 1-2 недели постоять у порога, пока внутри не сжалятся и не пустят тебя. На протяжении всего времени ты должен восхвалять это кафе, приходить каждый день, делая вид, что тебе не нужна еда и ты совсем не голоден. Просто улыбайся и ни в коем случае не думай пойти в другое кафе и поесть. Пройдет около месяца, и тебе наконец дадут пищу. Теперь ты можешь приходить и утолять голод тут, пока кто-то другой не придет сюда, как и ты когда-то. Тогда тебе придется уйти и искать новое кафе».
Справедливости ради стоит заметить, что наряду со столь экстравагантным течением, отвергавшем любовь как ценность, существовали и сторонники любви как ценности, поддерживавшие тем не менее изменения в половой морали. К их числу несомненно относится уже упомянутая Александра Колонтай.
Всё в той же работе «Дорогу Крылатому Эросу!», рассуждая о положении дел в своём времени, Колонтай отмечала, что революция временно поглотила собой душевные силы её современников, от чего в обществе временно стали отдавать предпочтение Бескрылому Эросу, т.е. обыкновенному половому акту. Сама Колонтай скорее с порицанием относилась к сексу без любви, однако высказывала идею, что романтическая любовь, Крылатый Эрос, не должен более существовать в рамках собственнической буржуазной модели, т.е. принадлежать только браку. В множественной романтической любви она видела силу, способную консолидировать общество.
«Лицемерная мораль буржуазной культуры беспощадно вырывала перья из пестрых, многоцветных крыльев Эроса, обязывая Эрос посещать лишь «законобрачную пару». Вне супружества буржуазная идеология отводила место только общипанному «бескрылому Эросу» - минутному половому влечению полов в форме купленных (проституции) или краденых ласк (адюльтеру-прелюбодеянию).
Разумеется, в основе «крылатого Эроса» лежит тоже влечение пола к полу, как и при «Эросе бескрылом», но разница та, что в человеке, испытывающем любовь к другому человеку, пробуждаются и проявляются как раз те свойства души, которые нужны для строителей новой культуры: чуткость, отзывчивость, желание помочь другому.»
Интуитивно или нет, но в своих идеях Колонтай явно нащупала принцип, который упоминался нами ещё при разборе работы Энгельса, а именно то, что образование сплочённого общества требует ослабления уз семьи.
Не только Колонтай и народные массы выступали за строительство новой половой морали. Активно участвовало и советское руководство. Ещё в 1911 году Троцкий писал Ленину: «Несомненно, сексуальное угнетение есть главное средство порабощения человека. Пока существует такое угнетение, не может быть и речи о настоящей свободе. Семья, как буржуазный институт, полностью себя изжила. Надо подробнее говорить об этом рабочим...». Ленин ответил ему: «...И не только семья. Все запреты, касающиеся сексуальности, должны быть сняты... Нам есть чему поучиться у суфражисток: даже запрет на однополую любовь должен быть снят».