К характеристике творчества летописца новгородского архиепископа Антония (первая четверть XIII в.)
А.С. Королев
Автор статьи, опираясь на сложившийся в отечественной историографии комплекс представлений об истории развития новгородского летописания, предлагает дополнительные детали к характеристике творчества неизвестного книжника первой четверти XIII в., по заказу новгородского архиепископа Антония редактировавшего местный летописный свод. Внимание автора статьи привлекли упоминания в Новгородской I летописи новгородского князя Ильи (начало XI в.) и Тидрека Бернского. Имя Ильи в составе перечня новгородских князей автор статьи считает поздней вставкой, сделанной летописцем архиепископа Антония. Учитывая активный культурный обмен новгородцев с купцами, прибывавшими из немецких городов, делается вывод о знакомстве новгородского летописца с немецкими сказаниями, позднее вошедшими в состав «Тидрек-саги». Автор считает, что упоминаемый в перечне новгородских князей Илья стал известен летописцу архиепископа Антония из немецкого источника, и его образ является отражением сказаний о вымышленном Илиасе - знатном русском, персонаже «Тидрек-саги». По мнению автора статьи, увлечение новгородского летописца начала XIII в. немецкими сказаниями является одним из проявлений его стиля, при редактировании оказавшего влияние на текст новгородского летописного свода.
Ключевые слова: Древняя Русь, Новгород, летописи, Илья Ярославич, Новгородская I летопись, Сага о Тидреке Бернском, перечень князей.
Korolev
On Characteristics of the Work
of the Chronicler of Novgorod Archbishop Anthony
(the First Quarter of the Thirteenth Century)
The author of the article offers additional details to the characteristics of the work of the unknown scribe of the first quarter of the XIII century, who edited the local chronicle by order of Novgorod Archbishop Anthony. The author makes his deductions relying on the complex of ideas about the history of the Novgorod chronicle, formed in the national historiography. Special attention is given to the mention in The First Novgorodian Chronicle of Novgorod Prince Ilya (the beginning of XI century) and Thidrek from Bern. The author considers the name of Ilya in the list of Novgorod princes to be a late insertion made by the chronicler of Archbishop Anthony. Taking into account the active cultural exchange with Novgorod merchants, who came from German cities, the author comes to a conclusion that the chronicler got acquainted with the German tales, later included in The Thidhrekssaga. The author believes that a chronicler of Archbishop Anthony got to know about Ilya who was mentioned in the list of the princes of Novgorod because of some German source. The image of Ilya is a reflection of tales about the fictional Ilias - a noble Russian character from The Thidhrekssaga. According to the author, the interest of the Novgorod chronicler of the early XIII century in German tales is one of the manifestations of his style, which influenced the text of the Novgorod chronicle.
Key words: Ancient Rus, Novgorod, chronicles, Ilya Yaroslavich, The First Novgorodian Chronicle, The Thidhrekssaga, list of princes.
А.А. Шахматов считал, что первый летописный свод в Новгороде, положенный «в основание дальнейшего новгородского летописания», [22, с. 272] был «составлен в 1050 г. по распоряжению новгородского владыки Луки и князя новгородского Владимира» [22, с. 367], далее, в 1167 г. в Новгороде составили второй летописный свод, также при дворе новгородского владыки. «В основание его был положен список Повести временных лет второй редакции (1118 г.); но он воспринял и все содержание предшествующего новгородского свода» [Там же, с. 272]. Свод 1167 г. также «лег в основание дальнейшего новгородского летописания, ведшегося погодно при дворе архиепископа» [Там же]. Создание следующего новгородского летописного свода А.А. Шахматов относил лишь к 1333 г. В деле выявления свода 1167 г. важную роль в разысканиях А.А. Шахматова сыграли перечни киевских князей и князей новгородских, русских митрополитов, новгородских владык и новгородских посадников, которые разрывают рассказ Новгородской первой летописи (далее - НПЛ) младшего извода о крещении князем Владимиром Святославичем Руси, назначении им духовенства и сокрушении идола Перуна в Новгороде (под 6497 г.). После этой вставки следуют два «пустых» года (6497 (повторно) и 6498), а далее продолжается история княжения Владимира [16, с. 160-165]. Перечень князей киевских был доведен только до имени Ростислава Мстиславича (1159-1166). Отсюда и последовал вывод: перечень и свод были составлены до 1167 г. [22, с. 145]. Анализ текста «перечня новгородских князей» убедил А.А. Шахматова в том, что и он восходит в своей древнейшей части к своду 1167 г., как и перечень посадников и списки новгородских владык [Там же, с. 186]. В последующем новгородском летописании все эти перечни дополнялись новыми именами вплоть до первой четверти XV в. - перечень новгородских князей завершался именем великого князя Василия Васильевича Темного.
Д.С. Лихачев предложил иную историю новгородского летописания. Исследователь пришел к выводу, что в годы княжения в Новгороде внука Владимира Мономаха Всеволода Мстиславича (1118-1136 гг.) «был составлен свод, соединивший летопись, ведшуюся в Новгороде с начала XI в., с третьей редакцией “Повести временных лет”» [19, с. 367]. Позднее этот свод был значительным образом отредактирован, а в начале XIII в., «после 1204 г., был составлен новый свод», который заканчивался повестью о взятии Константинополя крестоносцами, как раз в 1204 г. [Там же].
В.П. Адрианова-Перетц высказала предположение о том, что автором «Повести о взятии Царьграда фрягами» (далее - ПВЦ) был новгородец Добрыня Ядрейкович, будущий архиепископ новгородский Антоний, который с чужих слов (от очевидца) описал осаду и погром столицы Византии [9, с. 303]. М.Х. Алешковский также пришел к выводу, что автором ПВЦ был Добрыня Ядрейкович. По мнению исследователя, архиепископ Антоний оказал огромное влияние на развитие новгородского летописания: в его правление, в 1225-1228 гг., был составлен новый летописный свод, включивший как отредактированный текст древнейшей части владычной летописи, так и новые материалы, в том числе ПВЦ [1, с. 74-83].
Большое внимание новгородскому летописанию уделил в своих изысканиях А.А. Гиппиус. Он принял вывод А.А. Шахматова о том, что «в середине XI в. в Новгороде при Софийском соборе был составлен летописный свод» [5, с. 68], который затем, на протяжении нескольких десятилетий «несистематически пополнялся отдельными летописными записями»
[Там же, с. 69]. С уточнениями А.А. Гиппиусом был принят и вывод Д.С. Лихачева о своде князя Всеволода Мстиславича (свод мог быть составлен как в первые годы княжения Всеволода в Новгороде, так и «еще в 1116-1117 гг., при Мстиславе Владимировиче» [Там же]). Какое-то время А.А. Гиппиус признавал и шахматовские положения о существовании свода 1167 г. (с расширением датировки свода до 1167-1170 гг.), о том, что важнейшей частью работы сводчика было создание перечней киевских и новгородских князей, и о том, что свод 1167 г. стал основой всего последующего владычного летописания и пополнялся летописными записями вплоть до 30-х гг. XV в. [5, с. 47-48, 58, 69]. Гипотезу М.Х. Алешковского о своде 1220-х гг. А.А. Гиппиус не принял, а сама фигура новгородского сводчика начала XIII в. показалась ему «скорее призрачной, чем имеющей за собой реальное текстологическое содержание» [Там же, с. 51-52].
В то же время появление в новгородском летописании первой четверти XIII в., в совсем небольшой временной промежуток, ПВЦ и иных дополнительных литературных материалов, привело А.А. Гиппиуса к заключению, что их «включение в летопись произошло достаточно рано, еще в XIII в. (и даже до конца 1230-х гг.)» [6, с. 359]. Однако «более вероятным, чем одновременное появление всех этих текстов во владычном своде», А.А. Гиппиус счел «их поэтапное привлечение разными владычными летописцами» [Там же]. В результате А.А. Гиппиус охарактеризовал первую четверть XIII в. «как период наиболее активного редактирования владычной летописи» [Там же].
Стремление предшественников за любым редактированием летописи усматривать составление нового свода (или нескольких сводов) владычного летописания на каком-то этапе изысканий вызвало у А.А. Гиппиуса возражения. Исследователь значительно скорректировал свой взгляд, придя к выводу, что история новгородского владычного летописания XII-XIV вв. восстанавливается как история «официального» свода, одной рукописи, созданной около 1115 г. и затем из года в год пополнявшейся новыми записями [6, с. 359-360]. Таким образом, свод 1167 г. из этой схемы выпал.
Далее исследователь обратил внимание на то, что в середине десятых годов XIII в. «тема патроната св. Софии буквально выплескивается на страницы НПЛ в виде россыпи “софийских» формул”» [7, с. 181], за этим он увидел проявление «цельной идеологическую программы» [Там же, с. 182], а за особенностями стиля изложения НПЛ, начиная со статьи 6722 (1214) г. - то, что, начиная с десятых годов XIII в., «к ведению городской хроники приступил... книжник с исключительно яркой авторской физиономией» [Там же, с. 186]. Этот книжник определяется А.А. Гиппиусом «как летописец архиепископа Антония» (Добрыни Ядрейковича), с деятельностью которого исследователь связывает «основной текст НПЛ за 6719 (1209) - 6734 (1226) гг.» и продвижение вышеозначенной идеологической программы [Там же]. Известно, что результатом посещения Добрыней Ядрейковичем Константинополя стала «Книга паломник» с подробнейшим описанием царьградских святынь. Из этого обстоятельства А.А. Гиппиус делает вывод, что «есть все основания связывать с Антонием» включение ПВЦ в НПЛ [7, с. 187]. Самого Антония-Добрыню он склонен считать автором ПВЦ, Не разделяя в целом гипотезы М.Х. Алешковского о «своде конца 1220-х гг.» и по-прежнему считая, что большая часть аргументов в пользу существования этого свода «не выдерживает критики» [Там же, с. 194], А.А. Гиппиус признает, что «отдельные признаки предпринятого в это время редактирования владычной летописи действительно имеются» [Там же, с. 195].
Взгляд на Добрыню Ядрейковича как на очевидца описанных в ПВЦ событий (а автор произведения, как следует из текста, таким очевидцем был) не кажется мне достаточно обоснованным. Зато резонным представляется соображение В.П. Адриановой-Перетц о том, что, старательно описав в «Книге паломник» достопримечательности византийской столицы, Добрыня, окажись он свидетелем их разгрома, не удержался бы от упоминания об этом в своем сочинении [9, с. 303]. Трудно оспорить и вывод Н.А. Мещерского, считавшего бесспорным, «что характерная лексика, использованная в повести, не содержит в себе ничего специфически новгородского и скорее ведет нас к словоупотреблению, свойственному южной Руси того времени. К этому же выводу приводят и некоторые наблюдения над грамматическими особенностями языка повести» [15, с. 210]. Таким образом, и новгородский книжник, который, приноравливаясь к вкусам владыки Антония, внес ПВЦ вскоре после ее создания в редактируемую им летопись, автором ПВЦ не был.
Внимание привлекает одна деталь, имеющаяся в тексте ПВЦ. При перечислении предводителей крестоносцев, разграбивших Константинополь, указано: Се же имена воеводамъ их: 1 Маркосъ от Рима, въ градт Берне, идеже бт жилъ поганыи злыи Дедрикъ. [16, с. 245]. Маркос - это Бонифаций маркграф Монферратский. Н.А. Мещерский обратил внимание на то, что «родиной маркграфа назван город Верона, причем передано название в немецкой форме - Берн (Bern) с пояснением: “иде же бъ жилъ поганыи, злыи Дедрик”, т.е. Теодорих Остготский» [15, с. 205]. Это навело его на мысль «о знакомстве автора повести с каким-то немецким источником, ^ возможно, с “Песнью о Нибелунгах”, в которой Теодорих, как известно, фигурирует под именем Dietrich von Bern. Форма же имени “Дедрик”, как нам кажется, свидетельствует о нижненемецком его произношении» [Там же]. Далее, уже по поводу написания имен всех предводителей крестоносцев, Н.А. Мещерский предположил: «Не попали ли эти названия в повесть в результате непосредственного общения ее автора именно с фландрскими рыцарями-крестоносцами, со слов которых и были записаны имена их вождей» [15, с. 206].
Возможно, рыцари-крестоносцы могли в ходе общения донести до русского путешественника имена своих вождей, однако вряд ли от них он почерпнул информацию о «злом Дедрике». Упоминание этого литературного персонажа - то, что русский книжник внес от себя, не упустив случая продемонстрировать свою эрудицию. При этом фраза идеже бт жилъ поганыи злыи Дедрикъ не имеет связи с предыдущим и последующим повествованием и ничего не дает для личностной характеристики «Маркоса от Рима». Этот географически-литературный изыск по существу является дополнительной информацией, вставкой в текст, которую мог сделать как сам автор ПВЦ, так и ее позднейший редактор.
Предположение Н.А. Мещерского о знакомстве русского автора ПВЦ с «Песнью о Нибелунгах», обставленное словами «возможно» и «какой- то немецкий источник», вряд ли появилось в результате серьезных изысканий замечательного филолога-слависта. В «Песне о Нибелунгах» Тидрек Бернский выступает как сугубо положительный герой, и называть его «злым» читателю «Песни» было бы незачем. Источник знаний о Тидреке-Дедрике у русского книжника был другой. Вероятно, более прав в попытке его определить И.Э. Клейненберг, который, как и Н.А. Мещерский, признал, что «форма имени Дедрик указывает на нижненемецкий источник, т.е. на источник из Северной Германии», но заметил, что там «циркулировали сказания, составившие основу “Саги о Тидреке Бернском”» [13, с. 130].
«Сага о Тидреке Бернском» («Тидрек-сага») - масштабная компиляция, основанная на нижненемецких сказаниях и возникшая около 1250 г. в норвежском Бергене, куда материалы для нее занесли купцы из городов Зоста,
Бремена и Мюнстера. Учитывая, что текст ПВЦ читается уже в составе Синодального списка НПЛ старшего извода, в той части рукописи, которая датируется XIII в. (напомню, по мнению А.А. Гиппиуса, ПВЦ попала в новгородское летописание до 1230 г.), и, как заметил О.В. Творогов, «перед нами весьма редкий случай, когда рукопись незначительно удалена по времени от даты создания памятника» [17, с. 537], речь может идти о знакомстве русского книжника именно со сказаниями, а не с самой «Тидрек- сагой». Другое дело, что ознакомиться с этими сказаниями русские вполне могли не позднее первой четверти XIII вв., т.е. как раз тогда, когда ПВЦ была внесена в состав НПЛ.
Русско-немецкие отношения в указанный период времени были неоднозначными. С одной стороны, начиная с 1180-х гг., когда в устье Западной Двины появился прибывший сюда вместе с любекскими купцами священник Мейнгард, одержимый идеей распространения христианства среди ливов, имело место противостояние. Ливы признавали верховную власть князя полоцкого Владимира (ЖоМвтатя йв Позовкв), и Мейнгарду пришлось испрашивать у русского князя разрешения на то, чтобы остаться в этой стране. Разрешение было получено, и это событие, как известно, послужило отправной точкой к началу немецкой экспансии в Прибалтике. С другой стороны, отношения с немцами не сводились только к войне, противостояние периодически сменялось миром, продолжалась выгодная торговля. В 1189-1199 гг. был заключен договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Известно о заключении торгового соглашения между Ригой и Полоцком в 1210 г. От 1229 г. до нашего времени дошел торговый договор смоленского князя Мстислава Давыдовича, заключенный от его имени и от имени князей полоцкого и витебского с Ригой и Готландом. В нем упоминаются и другие немецкие города, с которыми русские поддерживали торговые сношения: Висби, Любек, Жат (Соест или Зост), Мюнстер, Бремен и др. [18, с. 70]. Любопытно, что Зост, Бремен и Мюнстер - города, сказания жителей которых были использованы при составлении «Тидрек-саги». И.Э. Клейненберг (да и не он один) доказывал, что между сторонами шел активный русско-немецкий культурный обмен, в том числе и по линии эпических песен и пересказа в прозе подвигов их персонажей [13, с. 132-133].