УДК 82.02/.09
К проблеме онтологии личности в русской классике рубежа ХIХ--ХХ веков
Щербакова Наталья Ивановна (2016),
кандидат филологических наук, доцент кафедры журналистики и медиакоммуникаций, Кубанский социально-экономической институт (Краснодар, Россия)
Рассматривается онтологический аспект личностного начала в русской классике в контексте философско-публицистического дискурса рубежа ХIХ--ХХ веков и научных изысканий ХХI века. Демонстрируется специфика онтологического подхода к анализу идейно-художественного замысла и образной системы повести Л. Н. Толстого «Крейцерова соната» с учетом опыта отечественной и европейской традиций рассмотрения психологии личностного начала. Обращается внимание на то, что онтологический подход к изучению личности позволяет рассмотреть в духовном складе характера главных героев названной повести зачатки трансцендирующей потенции. Подчеркивается, что онтологический подход апеллирует к метасознанию и дает возможность осмыслить протекание бытия личности в хронотопе «пространство -- время -- смысл». Проводится сопоставительное исследование онтологического вектора творческих исканий Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого. Автор обосновывает утверждение о том, что невменяемость главного героя повести «Крейцерова соната» не является патологией психики, а эксплицирует его внутреннее несовершенство. Констатируется, что в произведении можно наблюдать смену высоких установок «истины духовной» новой системой координат -- «чувственной истиной». Утверждается, что посредством «чувственной истины» возможно преодоление мировоззренческого нигилизма, запечатленного в произведениях «нового реализма» ХХ века.
Ключевые слова: русская литература рубежа XIX--XX вв.; Л. Н. Толстой; онтология личности; метасознание литературных героев.
толстой классика повесть
The ontological aspect of personality in the Russian classic literature is discussed in the context of the philosophical and journalistic discourse of the turn of XIX--XX centuries and scientific researches of the XXI century. The specificity of the ontological approach to the analysis of the ideological and artistic concept and figurative system of L. N. Tolstoy's novel “Kreutzer Sonata” is demonstrated based on the experience of do- mestic and European tradition of discussion of psychology of the individual. The attention is drawn to the fact that the ontological approach to the study of personality allows to consider the transcendere potency in the spiritual nature of the main characters of the story. It is emphasized that the ontological approach appeals to meta-conscious and gives an opportunity to comprehend the course of life of the person in the chronotope “space -- time -- sense.” The comparative study of ontological vector of creative studies of F. M. Dostoevsky and L. N. Tolstoy is conducted. The author substantiates the suggestion that insanity of the main character of the novel “Kreutzer Sonata” is not a pathology of the psyche, but it explicates his internal imperfection. It is stated that in the novel the change of high settings of “spiritual truth” by new coordinate system “sensual truth” can be seen. It is argued that through “sensual truth” it is possible to overcome ideological nihilism, embodied in the works of “new realism” of the XX century.
Key words: Russian literature of XIX--XX centuries; L. N. Tolstoy; ontology of individual; meta-conscious of literary characters.
1. Онтология личности как объект научного дискурса
Личностное начало как аспект гносеологии является универсальной категорией, которая объединяет Средние века и Новое время, антропоцентричную и христоцентричную творческие парадигмы. Научный (отече ственный и зарубежный) дискурс названной проблемы широко представлен работами исследователей таких отраслей научного знания, как теология, философия, психология, социология, культурология.
«Онтологический нигилизм» как мировоззренческая основа западного типа мышления ХХ века, запечатленного в трудах Фрейда, Ницше, Фуко, Деррида, сформировал вектор неклассической онтологии М. Бубера, А. Бергсона, X. Ортега-и-Гассета, ж.-П. Сартра, М. Хайдеггера, в рамках которой личность, возникая в человеке на уровне рефлексивного бытия, не получает своей духовной завершенности по причине недосягаемости «символических конструкций, воплощающих в себе проекты высшего и полного совершенства» [Волков]. И потому теряет высший смысл трагизм судеб героев Шекспира, Гюго, Данте, не нашедших для себя ответ на трансцендентный вопрос: «быть или не быть?»
Актуальная для современного исследования личностного начала методология, представленная в трудах философов XX века: Г. П. Федотова, И. А. Ильина, П. Флоренского, С. Булгакова, С. Франка, А. Ф. Лосева, Н. О. Лосского, М. К. Мамардашвили, П. М. Новгородцева, Ф. А. Степуна, М. М. Бахтина -- ориентирована на постижение процесса переживания личностью своей целостности, полноты и совершенства, которые, по словам В. Н. Волкова, «возникают в трансцендировании в результате взаимодействия функциональных органов личности и трансцендентальных форм» [Там же]. Именно трансцендентный опыт духовных переживаний личности, считает исследователь, снимает антагонизм онтологии и гносеологии, объекта и субъекта, абсолютизации принципа детерминизма. При этом понятие «функциональный орган» В. Н. Волков, автор исследовательских работ в области онтологии личности, определяет, как «высший психический механизм, который складывается для интенсификации естественных психологических состояний и содержится в ментальности человека как бы в снятом виде, взаимодействует с эмпирическим материалом в форме чистой трансцендирующей потенции» [Там же].
2. Методология исследования личности
Онтологический подход к изучению личности в человеке позволяет выявить наличие / отсутствие в его духовной конституции трансцендирующей потенции, которая является векторной величиной и указывает на степень духовного совершенства индивида. Эксплицировав этапы возможного развития личности на метафизической вертикали личностного бытия, В. Н. Волков в своем исследовании выделяет эмпирический, рефлексивный, духовный периоды становления трансцендирующей потенции. Если эмпирический уровень бытия определен исследователем как уровень «личност ного пред-бытия, на котором личностное бытие пребывает в неведении относительно самого себя, или как «падшее бытие» человека в его поглощенности «миром», рефлексивный уровень бытия -- как уровень личностного становления, на котором происходит утверждение личности как самобытия, осмысленного бытия, выделяющего себя из мира», то духовный уровень бытия обозначен как трансцендирующее бытие, личностное бытие в его проекте полноты, целостности и совершенства, которое предполагает «бытийствование» личности в качестве духовной субстанции [Волков]
В отличие от натуралистических, социологических, психологических установок исследования личностного начала, детерминированных историзмом, онтологический подход апеллирует к метасознанию, что дает возможность осмыслить «протекание бытия личности в ее специфическом хронотопе -- пространства-времени-смысла» [Там же].
Для русской литературы, эксплицирующей онтологию слова на уровне идейного замысла и системы художественных образов, рубеж ХIХ-- ХХ столетий явился переломным. Духовная свобода личности и личная, индивидуальная свобода, реализуемая в плоскости социально-бытовой, явили свою разноплановую природу. В рассказе «Разговор с прохожим», вышедшем в десятые годы ХХ столетия, Л. Н. Толстой, наблюдая картину проводов крестьян в рекруты, восклицает: «И подумать, что все это совершается над тысячами, десятками тысяч людей по всей России и будет долго совершаться над этим кротким, мудрым, святым и так жестоко и коварно обманутым русским человеком» [Толстой, 1909].
С точки зрения православной аксиологии онтологическая подоплека обмана коренится в подмене ценностных ориентиров национальной культуры под влиянием европейского Просвещения. Истоки деформации национального сознания рубежа веков русская философская мысль начала ХХ столетия усматривает в самом характере просвещения. «Сущность современного просвещения, -- читаем в юношеских письмах Владимира Соловьева, -- состоит в отрицании всякого духовного, нравственного начала и в утверждении одной животной природы. Вся мудрость просвещения сводится к очень простому: человек есть скот» [Письма…].
Чреватым для духовно-нравственной идентификации личностного начала рубежа ХIХ--ХХ столетий оказался факт того, что методология освоения жизненного пространства, сформированная культурой Нового времени, коснулась не только российской науки, но и российского искусства. Л. Н. Толстой в статье «Что такое искусство?» (1898) сетовал на то, что в обществе отсутствует необходимый «орган искусства», «смягчающий» действия че ловека, «удобряющий» их добром. В «замещении идеала нравственности идеалом красоты, то есть наслаждения», Толстой видел причину того, что искусство в лице декадентов, эстетов, вроде Оскара Уайльда, «избирающих темою своих произведений отрицание нравственности и восхваление разврата», служит «развращению людей в важнейшем вопросе общественной жизни -- в половых отношениях»: «Все мы знаем, какие страшные душевные и телесные страдания, какие напрасные траты сил переживают люди только из-за распущенности половой похоти» [Толстой, 1898].
3. Онтологические черты личностного характера в повести Л. Н. Толстого «Крейцерова соната»
Как реакция на кризисное состояние общественного сознания на рубеже веков у Л. Н. Толстого рождаются замыслы романа «Анна Каренина» и повести «Крейцерова соната». «Кроткий демонизм» их героев, по словам В. Розанова, является плодом раскрепощенного сознания, целью которого стало высвобождение [Розанов]. Так, Позднышев, главный герой «Крейцеровой сонаты», презирает свою жизнь именно за разврат, причем, «разврат не в чем-нибудь физическом, ведь никакое безобразие физическое, -- по мнению Позднышева, -- не разврат» [Толстой, 1890]. Истинный разврат, убежден Позднышев, состоит в «освобождении себя от нравственных отношений к женщине. А это-то освобождение я и ставил себе в заслугу» [Там же].
С присущей Толстому психологической точностью описано в повести то состояние расколотой личности, которое приводит ее к самоуничтожению. Раздвоение личностного начала наступает в душе героя вследствие подмены в его сознании ценностных ориентиров восприятия действительности: то, что он принимал за любовь, на самом деле оказалось животной страстью, недолговечной во времени, эгоистичной по сути. «Влюбленность истощалась удовлетворением чувственности, и остались мы друг против друга в нашем действительном отношении друг к другу, то есть два совершенно чуждые друг другу эгоиста, желающие получить себе как можно больше удовольствия один через другого» [Там же].
Враждебное отношение героев друг к другу на короткое время смягчалось «поднявшеюся перегонной чувственностью, то есть влюблением». Очевидным становится факт того, что руководящим принципом жизненного устроения служила героям система координат «чувственной истины» (С. Франк «Реальность и человек»), пришедшей на смену высоким установкам «истины духовной» [Франк, 2007].
Причину преступления Позднышева Л. Н. Толстой усматривает не столько в том, что тот все чаще стал одержим «напряженной животной страстью», сколько в том, что, давая ход своему бешенству, герой упивал ся им. Ему хотелось сделать что-нибудь «необыкновенное, показывающее высшую степень этого бешенства» [Толстой, 1890].
То, что на языке зарубежных исследований квалифицируется как «патология психического состояния» личности, в традиции отечественной духовной культуры опознается, говоря терминологией И. А. Ильина, как «расщепленность», «расколотость» цельного сознания, невменяемость [Ильин]. Если Родион Раскольников убивает старуху, опираясь на сознание (проверяя теорию: «тварь ли я дрожащая или право имею»), дух его при этом не был задействован в преступлении, что привело к тому, что в его действиях не было ни силы, ни уверенности, то примечательной стороной преступления, совершенного Позднышевым, является то обстоятельство, что убивает он жену неосознанно, находясь в невменяемом состоянии: «Только тогда, когда я увидел ее мертвое лицо, я понял, что я сделал. Я понял, что я убил ее…» [Толстой, 1890].
Согласно концепции американского психоаналитика Карен Хорни, одной из ключевых фигур неофрейдизма, «в силу существующих важных причин каждая культура придерживается веры в то, что присуще ее чувству и стремлениям и является единственным, нормативным выражением “человеческой природы”, и психология не составляет исключения из этого правила» [Хорни]. Любые отклонения от «нормальных образцов поведения», по мнению ученого, составляют патологию его психики, которая проявляет себя в «ригидности реагирования» (отсутствии гибкости, позволяющей реагировать различным образом на разные ситуации). «Расхождение между потенциальными возможностями данного человека и его действительными жизненными достижениями бывают вызваны лишь внешними факторами. Но если, несмотря на свои дарования и благоприятные внешние возможности для их развития, человек остается бесплодным, или, имея все для того, чтобы чувствовать себя счастливым, он не может наслаждаться этим, то перед нами невротик, стоящий сам у себя на пути» [Хорни].
Философско-нравственная коллизия повести Л. Н. Толстого «Крейцерова соната» и ее трагический исход -- убийство Позднышевым своей жены -- направлены на разоблачение фальшивых норм официально признанного этикета, царившего в общественных отношениях, который по сути своей был направлен на утверждение разврата: по мнению героя, светские женщины и женщины в домах терпимости живут одними и теми же интересами: «Посмотрите на тех, на несчастных, презираемых, и на самых высших светских барынь: те же наряды, те же фасоны, те же духи, то же оголение рук, обтягивание выставленного зада. Как те заманивают все ми средствами, так и эти. Никакой разницы. Строго определяя, надо только сказать, что проститутки на короткие сроки -- обыкновенно презираемы, проститутки на долгие -- уважаемы» [Толстой, 1890].
Главный герой повести «Крейцерова соната» начинает понимать, что в «первородный грех» он совлекался неосознанно, подсудными токами души протестуя против того неестественного процесса эмансипации женщины, когда «люди желают и считают очень хорошим пользоваться женщиной как орудием наслаждения». «Ведь только подумать, какое великое дело совершается в женщине, когда она понесла плод или когда кормит родившегося ребенка. Растет то, что продолжает, заменяет нас. И это-то святое дело нарушается -- чем же? -- страшно подумать!» [Там же].
С точки зрения нравственного Абсолюта как базисного ориентира творческих поисков Л. Н. Толстого, невменяемость главного героя повести не является патологией психики, но как эмблема личностного начала эксплицирует то его внутреннее, не видимое никому несовершенство, что есть следствие «среднего уровня нравственных сил общества», для которого высший идеал недостижим: «Христов идеал недостижим, поэтому не может служить нам руководством в жизни; о нем можно говорить, мечтать, но для жизни он не приложим, и потому нужно оставить его. Нам нужен не идеал, а правило, руководство, которое было бы по нашим силам» [Там же].