Причиной возвращения стало то, что ученый, вопреки официальной советской позиции Отношение советской власти к Варшавской конференции было опубликовано в центральных периодических изданиях -- в «Известиях», «Правде» [21; 22]. не посещать организуемую Федерацией исторических обществ Восточной Европы конференцию, отправился на нее. Данное научное мероприятие, к слову, было создано по инициативе польских ученых и рассчитано на специалистов из славянских и неславянских стран,
изучавших проблемы «Восточной Европы и славянского мира» [23, с. 233]. Как следует из материалов советской печати, этот международный форум следовало считать ненаучным по ряду обстоятельств. Политические настроения оказали сильное влияние на формирование списка приглашенных участников конференции. Так, на мероприятие были приглашены отошедшие от научных изысканий, по мнению советских авторов, историки-эмигранты (в частности, в статьях называются фамилии П.Н. Милюкова, В.А. Мякотина, С.П. Мельгунова) [21, с. 2]. А вот ведущих специалистов в данной области из Германии, напротив, на конференцию не позвали. С последним не согласен А.В. Фло-ровский, он пишет, что на Варшавском форуме присутствовало четыре немецких историка [20, л. 9]. Кроме того, с точки зрения советского официоза, съезд являлась «отражением так называемого панславинизма», реакционной политической идеи, которая, ко всему прочему, использовалась «при подготовке войны 1914 316 года» [21, с. 2].
Материалы Комиссии позволяют воссоздать события, разворачивавшиеся накануне съезда. Так, за день до предполагаемого отправления советской делегации6 в Варшаву 23 июня 1927 г. Е.П. Воронов обращается в Иностранный отдел ОГПУ с просьбой «немедленно дать распоряжение о выдаче загранпаспортов» участникам [24, л. 61-61 об.]. Правда, в справке, предоставленной А.И. Кри-ницкому, начальник ОНУ пишет о том, что «Академия наук не считает возможным принять какое-либо участие» в этом форуме, но комиссия по заграничным командировкам дала разрешение на участие в конференции Б.Н. Богаевскому и А.Е. Преснякову [25, л. 62]. В срочном порядке в Ленинград была дана телеграмма об аннулировании этого разрешении, которая успела застать на месте только профессора Преснякова [25, л. 63]. Дальнейшее развитие событий читателю уже известно.
Другая ситуация с неприятным «послевкусием» от участия в конференции возникла у филолога Н.Ф. Яковлева7. В 1928 г. ученый принял участие в Международном конгрессе лингвистов в Гааге. После чего его отстранили от преподавания в университете. Также Главнаука отказала ему в компенсации затрат на командировку, поскольку эту поездку некоторые инстанции посчитали не просто «личным делом» профессора, отправившегося на «несанкционированный» научный форум, но и «нелояльным актом по отношению к советским ученым, высказавшимся за байкот» [27, л. 6]. Ученый обратился за помощью в дипломатическое ведомство. Реакцией НКИД стало письмо, написанное 23 мая 1928 г. в ряд учреждений (Наркомпрос, Главнаука, ОНУ СНК, РАНИОН) с разъяснениями, что командировка Н.Ф. Яковлева была одобрена НКИД и преследовала цель «поддержать протест советских ученых» [27, л. 6].
Бросается в глаза противоречивость формы выражения «бойкота с присутствием», вроде подглядывания из-за угла. Подобные акты, если не наносили раны, то явно не способствовали «затягиванию» уже имевшихся разрывов единого поля мировой науки, ставя таким образом национальные интересы выше идеи «мировой науки».
Несмотря на широкое определение полномочий Комиссии анализ источников позволяет заключить, что магистральным направлением ее деятельности стала организация заграничных командировок лиц, причастных к Академии наук. На практике возникла проблема с воплощением решений данной институции в жизнь. Поскольку в 1920-е г. процедура решения вопроса о командировании за границу советских ученых не была строго регламентирована, и свое «да/ нет» могли сказать: НКИД (если, скажем, поездка была нежелательна с дипломатической точки зрения, приведенные выше примеры с участие советских ученых в форумах как раз тому подтверждение), ОГПУ (в случае реального нарушения или потенциальной угрозы внутренней безопасности), Главнаука (в связи с необходимостью экономии средств, поскольку именно это ведомство финансировало поездки) и др. А какова в этом деле роль Комиссии содействия работам АН СССР?
В сентябре 1926 г. (спустя несколько месяцев после образования
Комиссии!) ее секретарь О.А. Крауш О.А. Крауш (1902-1942) -- востоковед, выпускница Восточного отделения
Ленинградского Историко-Лингвистического Института по иранскому циклу (1932). В 1930-х гг. работала в ряде академических учреждений: Библиотеке АН СССР, Арабском кабинете Института Востоковедения [28].в докладной записке к А.С. Енукидзе фиксировала, что ленинградские власти отказывают «в выдаче заграничных паспортов лицам, командируемым АН СССР с разрешения нашей комиссии» [29, л. 3]. Подобное положение дел, как полагает О.А. Крауш, имеет ряд негативных последствий. Во-первых, таким образом наносится удар как по имиджу советского государства, поскольку за границей неявку заявленного на конгресс советского делегата объясняют емкой фразой -- «его не пустили», так и по установлению международных связей внутри научного сообщества. Во-вторых, это свидетельствует о дезорганизации работы структур, руководящих Академией наук. И последнее, сложившаяся ситуация делает «неясной роль комиссии, утверждающей эти командировки», превращая ее в «промежуточную инстанцию, роль которой неясна и необходимость неочевидна» [29, л. 3].
Спустя месяц Н.П. Горбунов обратился к А.С. Енукидзе с предложением предоставить Комиссии «права окончательного разрешения вопросов, связанных с заграничными командировками» [29, л. 2]. В январе 1927 г. А.С. Енукидзе обратился в ЦК ВКП(б), после чего Комиссия получила такое право, правда, в качестве эксперимента только на один год (т.е. на 1927 год). Однако действовало оно вплоть до конца 1928 г. [24, л. 18].
К этому времени уже сложилось разграничение полномочий властных структур. Например, без «мнения НКИД» относительно участия в конкретном научном форуме окончательное решение не принималось. По вопросам выдачи заграничных паспортов для разрешения выезда за пределы СССР обращались в ОГПУ, причем, как правило, эти обращения носили срочный характер и требовали неотложного решения.
Возникает вопрос о пределах автономии Академии наук в решении вопроса заграничных командировок ее членов. В декабре 1925 г. в связи с переводом Академии наук в ведение СНК СССР у ОГПУ возник вопрос, «может ли Академия непосредственно командировать своих сотрудников за границу или в каждом случае должна иметь санкцию Совнаркома» [30, л. 1]. Спустя месяц от Н.П. Горбунова поступил ответ, что решения по всем заграничным поездкам принимаются только с разрешения Правительства [30, л. 3]. В этих условиях немаловажную роль играла личность командируемого, а также авторитет «просящего» за него ученого.
В фонде Комиссии содействия работам сохранились источники, содержащие списки сотрудников Академии с решением о «желательности/ нежелательности» их командировок. Так, в Справках, датируемых концом октября 1926 -- январем 1927 гг., значится 27 фамилий, напротив каждой из них приведена краткая «политическая характеристика» [30, л. 7475]. По существу, речь шла о выделении групп ученых по критерию политической лояльности. В первую группу вошли ученые с «чистой» характеристикой, «сведений о политической антисоветской деятельности» которых не поступало. В нее вошли геолог Д.И. Щербаков, специалист в области электросварки В.П. Никитин, зоолог Б.С. Виноградов, востоковед М.И. Ту-бянский. Следующую группу составили «враждебно» настроенные к советской власти ученые. Представителей АН СССР подозревали в симпатии к правым/промонархическим взглядам. Среди них востоковед С.Ф. Ольденбург, минералог А.Е. Ферсман, филолог Е.Ф. Карский, минералог К.Д. Глинка, геохимик Б.Б. Полынов, химик В.Н. Ипатьев, литературовед Н.В. Измайлов, историк-византинист В.Э. Регель, филолог Н.Я. Марр, физик П.П. Лазарев. В третью группу вошли ученые, имевшие «связь с белой эмиграцией». Это и «мировые ученые» -- физиолог И.П. Павлов и химик Н.С. Курнаков, «выдающийся ученый» В.И. Вернадский, а также физик А.Е. Иоффе, биолог В.Л. Оме-лянский, историк Н.К. Никольский, филолог П.А. Лавров, историк С.Ф. Платонов, востоковед Е.Э. Бертельс, археолог С.И. Руденко, биолог С.П. Кос- тычев. Несколько особняком в этом списке стоят литературовед, критик, Е.П. Казанович, которая подозревалась в связях «с лицами бывшего царствующего дома», и физик А.В. Шубников, замеченный в отношениях с фашистами.
Полагаем, что этот список был отправлен в силовые ведомства для уточнения. Наше предположение основано на сохранившемся в фонде Комиссии содействия работам АН СССР (ГАРФ.Ф. Р-8429) документе, датируемом 10 мартом 1927 г., в котором приведен список «академиков, выезд коих за границу [с точки зрения -- В.Г.] ОГПУ нежелателен» [31, л. 71-72]. В него вошли К.Д. Глинка, Б.Б. Полынов, Е.Э. Бертельс, А.В. Шубников, С.И. Руденко, Е.П. Казано-вич, С.П. Костычев, В.И. Вернадский, В.Э. Регель. Как видим, биографии этих ученых были «запятнаны», с точки зрения Главного политического управления, совершенно разными связями, но личности, вероятно, одинаково не вызывали доверия. Примечательно, что «политическое досье» в этом случае определяющего значения не имело. В частности, находившийся в «уточненном» списке В.И. Вернадский был делегирован в Германию на «Неделю русских ученых и русской науки» (19--25 июня 1927) [7, с. 592]. Или, скажем, геологи К.Д. Глинка и Б.Б. Полынов участвовали в работе Первого Международного конгресса почвоведов, проходившего 11--13 июня 1927 г. в Вашингтоне [там же, с. 593].
«Политическая характеристика» Е.В. Тарле, составленная в конце 1927 г., далека от «образцово-советской» и пестрит фразами: «имеет связь с белыми эмигрантами», «настроен антисоветски», «собирает у себя на квартире собрания с целью группирования интеллигенцию», и как следствие, вердикт -- «выезд за границу нежелателен» [31, л. 165]. И несмотря на все это в 1928 г. в Отделе научных учреждений СНК дважды возникал вопрос о командировании историка за границу В предыдущие годы Е.В. Тарле неоднократно командировали за границу. Н.В. Гришина приводит следующие данные: в 192І г на 3 месяца в Англию; в 1924 г. на 3 месяца во Францию; в 1925 г. на 3 месяца во Францию; в 1926 г. на 3 месяца во Францию; в 1927 г. на 3 месяца во Францию [32, с. 33].. Так, в апреле Е.В. Тарле получил четырехмесячную командировку в ряд европейских стран (Франция, Швеция, Норвегия). Ученый смог посетить только Францию, где он должен был обменяться дубликатами архивных документов, хранящихся в Архиве Октябрьской революции, с французскими научными учреждениями. По одной из версий Версия принадлежит М.Н. Покровскому, участвовавшему в работе Международного конгресса исторических наук в Осло, и была озвучена в докладе на заседании Президиума Коммунистической академии 15 декабря 1928 г [33]., ухудшение состояния здоровья помешало Е.В. Тарле посетить проходивший в Осло VI Международный конгресс исторических наук (14-28 августа 1928), на который, к слову, он был делегирован от АН СССР [34, л. 93].
В декабре 1928 г. вопрос о заграничной поездке историка вновь поднимается, на этот раз поездка была рассчитана на трехмесячное пребывание во Франции и имела следующие цели: 1) «работа в Национальном архиве и архивах гг. Марселя, Лиона, Бордо, Сент-Этьена, Амьена для окончания исследования «Рабочий класс во Франции в первые времена машинного производства»; 2) «продолжение организации обмена книгами между архивом Октябрьской Революции и научными учреждениями Франции»; 3) «подготовка второго издания труда «Рабочий класс во Франции в эпоху Французской революции»» [31, л. 135-135 об.]. Однако грандиозные планы встретили сопротивление со стороны Комиссии по выездам за границу при ЦК ВКП(б), которая несколько месяцев рассматривала вопрос и в конце концов 15 мая 1929 г. отказала Е.В. Тарле в командировке [там же, л. 135-135 об.]. Правда, в 1929 г. историку все жеуалось подышать «европейским воздухом», еще в марте он по приглашению Шведско-русского общества культурного сближения11 посетил Стокгольм, где выступил с докладом на тему «Швеция и Россия накануне мировой войны» [14, л. 46-47]. Причем, подобное обращение в Отдел научных учреждений СНК поступило от Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ВОКС). В апреле 1929 г. Е.П. Воронову пришло письмо от этой организации, в котором отмечалось, что «блестящие результаты профессора Тарле лишний раз доказывают, что наши хлопоты по организации этой поездки, особенно в связи с получением валюты, целиком себя оправдали» Приглашение Е.В. Тарле выступить с докладом носило политический характер и имело цель -- «реабилитацию» имиджа советского государства после «травли» в шведской прессе полпреда СССР в Швеции В.Л Коппа. Выяснить более подробно, что это была за «травля», не удалось. Собственно, эту информацию мы знаем из письма Е.В. Тарле, адресованного начальнику IV отделения Секретного отдела НКВД А.Р. Стромину от 17 мая 1930 г. [35, с. 157]. Из других источников удалось установить, что в 1926-1927 гг. НКИД неоднократно обращался в дипломатическое ведомство Швеции с инициативой заключить договор о нейтралитете и ненападении. Однако попытки оказались безрезультатными, и Москва настроилась «на поддержание корректных отношений со Стокгольмом» [35]. Приложением к этому письму шло адресованное председателю ВОКС О.Д. Каменовой от уполномоченного этой организации профессора А.М. Смирнова, датированное 2 апреля 1929 г. В данном источнике читаем: «благодаря приезду профессора Тарле сильно изменилось в благоприятную сторону отношение к нам наиболее враждебно настроенных членов Шведско- Русского Общества и что Шведско-Русское Общество, на ликвидации которого настаивал ряд влиятельных членов Общества, главным образом из торгово-промышленных кругов, сможет теперь спокойно продолжать свое существование» [14, л. 47-48]..