Важнее, на мой взгляд, то, что теология подобна философии, где есть историки философии, а есть собственно философы. За границами истории философии как гуманитарной науки философия - не наука в строгом смысле, хотя институционально она и вписана в научное пространство. Творческое, профетическое философское мышление выходит за пределы рутины научных исследований. И точно так же богословие в качестве особого типа мышления не может быть научным в смысле формы и процедуры. Но, как и философия, оно может быть вписано в "науку" институционально - в соответствии с некоей конвенцией. Пока такой конвенции у нас нет, но, судя по всему, о ней и идет речь, когда мы говорим о признании за теологией научного статуса.
Ольга Васильева: Меня как историка всегда интересует вопрос о том, как в разных университетах ранжируются специальности. Когда лет десять назад я была в Тринити-колледж, в Оксфорде, я получила такой ответ: на первом месте - теология, на втором - классическая английская литература, далее право и все остальное. И когда я спросила, почему теология стоит на первом месте, последовал краткий, но ясный ответ: "Если мы научим теологии, то мы научим всему". Я бы сказала, что теология - это мировоззренческая наука.
Что касается истории, то у нее, безусловно, есть научные критерии. История имеет дело с фактами, так же как с фактами имеет дело естествоиспытатель. Но при этом любой исторический факт каким-то образом трактуется, интерпретируется. До недавнего времени у нас было 216 учебников по истории XX века, и в них известные нам факты подавались по-разному. Потому что каждый исторический факт, который по существу является объективным, в интерпретации историка становится "субъективным" в том смысле, что трактуется в рамках той мировоззренческой позиции, которую занимает ученый. Причинно-следственные связи, безусловно, есть, но история - это наука мировоззренческая. Я думаю, что то же самое свойственно и теологии, которая опирается на общее мировоззрение верующих людей, всей церкви, даже если при этом использует современное научно-гуманитарное знание.
Аскольд Иванчик: Вопрос о присутствии теологических факультетов и теологических дисциплин в университете и в науке вообще - это вопрос прежде всего исторический, то есть связанный с традицией. И у каждой страны - своя традиция. Исторически вся наука - не только гуманитарная, но и естественная - выросла из богословия. Средневековые университеты создавались именно как богословские школы. И сегодня, по традиции, в германских и англо-саксонских университетах существуют теологические факультеты, которые играют большую роль. Во Франции, наоборот, после Революции и законов о светскости (laпcitй) - очень строгое разделение: ни в одном государственном университете теологии быть не может. Только в университете Страсбурга есть теологические факультеты - католический и протестантский, и объясняется это тем, что Эльзас и Лотарингия стали частью Франции после Первой мировой войны, и Франция отчасти сохранила там немецкие законы и правила, сделав, в частности, некоторые исключения из законов о светскости. В русской традиции в первых университетах теологических факультетов не было - ни в Московском, ни в Петербургском; не было их и в основанных позже императорских университетах, кроме тех, что были предназначены для инославных (Дерптский - для немцев-протестантов, следовавших обыкновению немецких университетов). Это была принципиальная позиция, потому что теология относилась к духовным академиям. То есть в российской традиции и до революции, и сейчас существует параллельная система богословских степеней, и, на мой взгляд, это прекрасная система.
Когда мы говорим о теологии, то существенное различие с гуманитарными науками состоит не в объекте исследования, а в том, что теологом может быть только человек, относящийся к определенной конфессии. Здесь я согласен с Е.С. Элбакян и с К. Поль- сковым: внеконфессиональная теология - это нонсенс. Трудно представить себе, например, дискуссию о теологических проблемах между шаманистом и католиком.
По поводу истории: конечно, история - это наука. Что бы ни говорили некоторые представители естественных наук, считающие, что гуманитарные науки - это не науки. Если историк подкрепляет свои высказывания историческими источниками, то он занимается именно наукой. А те, кто позволяют себе не основанную на источниках болтовню на исторические темы, находятся вне истории как науки.
Теология является наукой по своим историческим заслугам, потому что сама наука выросла из теологии. Но это наука особая, которая отличается от всех остальных наук тем, что ее предмет покрывает всё - все остальные науки, и которая отличается от них взглядом на мир. При этом бессмысленно говорить об одной теологии - нужно говорить о "православной теологии", "католической теологии", "исламской теологии". Так, сегодня в Тюбингенском университете есть три теологических факультета: католический, протестантский и исламский.
Александр Кырлежев: Реплика относительно предыдущего высказывания. Несмотря на то, что в российской дореволюционной практике не было богословских факультетов, надо отметить, что среди членов Императорской академии наук были и богословы, представляющие церковную науку, - историки и специалисты по каноническому праву. Действительно, только представители этих церковно-богословских дисциплин, но тем самым они выходили из собственно духовно-академического пространства в пространство общенаучное.
Кроме того, не вся теология конфессиональна. В христианском контексте есть и другая - так называемое "экуменическое богословие". Это очень интересный феномен: собираются представители разных конфессий и создают совершенно новый дискурс, который не совпадает ни с одним из конфессиональных дискурсов.
Светлана Коначева 1: Прежде всего, надо сказать, что наука как теоретическая установка - это европейский феномен (вспомним "Кризис европейских наук" Эдмунда Гуссерля), и говорить о теологии как науке можно только как о европейском явлении, имея в виду то, что складывается в контексте диалога иудео-христианской традиции с европейской философией науки.
Что касается критериев научности, то, вне всякого сомнения, они зависят от способов философского мышления. Элбакян ре Выступление подготовлено при поддержке гранта РГНФ 15-03-00802 "Эстетизация и событийность в современной феноменологии".презентирует позитивистский дискурс, и под предложенные ею критерии научности вполне может подпадать то, что традиционно называется исторической теологией. Например, библеистика, патрология и иные, так сказать, конкретные теологические науки. Здесь методы, с определенными корректировками, ничем не отличаются от тех наук, которые связаны с введением герменевтической проблематики и дильтеевским разделением на Naturwissenschaften и Geisteswissenschaften - "науки о природе" и "науки о духе". В "науках о духе" речь идет не об обобщении частных явлений в попытке вывести объективные общие законы, а об индивидуальном и неповторимом; здесь методом становится не объяснение, а переживание, понимание и интерпретация. Всякая интерпретация включает в себя определенные допущения и представления, обусловленные предшествующим жизненным отношением к вещам. Эти допущения не должны заранее определять результаты, они касаются метода, способа постановки вопроса. Интерпретация предполагает предпо- нимание как открытие горизонта вопросов, в котором понимание возможно. Из интереса к предмету возникает тот или иной способ постановки вопросов, то, на что направлено спрашивание. Если мы этого не принимаем, тогда все гуманитарные науки - не науки. Так же и историк, наверное, не может элиминировать свои предварительные вопрошания, заданные вот этим самым "жизненным миром", "жизненным интересом". Другое дело, насколько эти предварительные жизненные интересы отрефлексированы самим исследователем и насколько они им учитываются.
Я бы хотела поддержать А.И. Кырлежева в том, что надо выделять так называемую систематическую теологию. Как мы знаем, начиная с IV в. под "теологией" понималось учение о Троице, то есть собственно учение о Боге (даже учение о действиях Бога к "теологии" не относилось). Лишь позднее, в схоластике, слово теология стало употребляться в более широком смысле - как христианское учение в целом. Как есть "история философии", в рамках которой защищаются диссертации, и есть собственно "философия", точно так же, наверное, можно защищать диссертации по антропологии апостола Павла и невозможно защищать в качестве диссертации, скажем, "Идол и дистанцию" Жана-Люка Мариона. Хайдеггер будет защищать диссертацию "Учение Дунса Скота о категориях и значении" и не будет защищать в качестве диссертации "Бытие и время", потому что это совершенно разные задачи. В рамках борьбы за признание, к которому направлены все наши научные степени, речь идет о том, что мы демонстрируем знания и умения интерпретировать какие-то фрагменты традиции, не более того. И здесь работают все критерии научности. Но как только речь идет о чем-то другом и начинается самое интересное, то здесь теология, конечно, в наибольшей степени сближается с философией. Я имею в виду философию определенного направления - феноменологически-герменевтического. Все мы помним знаменитые слова Хайдеггера: "Наука не мыслит". В этом смысле философия - не наука именно потому, что она мыслит. Здесь речь идет не о рационально-рассчитывающих методах, не о схватывании, обусловленном структурами познающего субъекта, а о неких путях, на которых нечто сказывается для нас и мы даем чему-то сказываться. И тогда теология - это не наука о Боге, а дело мышления, обращенного к сфере божественного. Например, Хайдеггер совершенно определенно скажет, что "теология не есть спекулятивное богопознание", ровно в той же мере, в какой философия не является спекулятивным знанием о бытии, предполагающим, что мы скажем: "Бытие - это то-то". Как философы мы никогда этого не скажем, мы не будем давать бытию определения. И в этом смысле Бог - это не такой предмет теологии, которому можно дать определение.
В то же время, если теология - это наука о вере как об определенном способе существования, тогда можно сказать, что она становится "наукой" о способах данности Бога. Такая наука возможна, если, с одной стороны, у нас есть феноменальная почва под ногами, а с другой стороны, если мы действительно можем расширять сферу опыта; то есть когда опыт не ограничивается исключительно внешним эмпирическим опытом и вместе с тем не ограничивается сферой созерцания, интенциональными структурами субъекта. Вот в этой промежуточной сфере мы действительно можем говорить о способе данности Бога. Даже если тема, которой теолог посвящает свою мысль, никогда не является феноменом в строгом смысле, экзистенциальным феноменом является - благодаря Откровению, самораскрытию Бога, воплощению во Христе - то, что совершает Бог в человеке. Только на этой основе вообще можно говорить о Боге. Здесь теолог способен указать на феномены, экзистенциальные свидетельства: существует прощение, существует свобода, существуют вера, надежда и любовь, все это указывает на некоторую специфическую "другую сторону", на живую основу нашего существования, своего "адресующего адресата".
Относительно конфессиональное™ теологии. С одной стороны, если теология - это наука о вере, то, безусловно, причастность к религиозной вере - это причастность к определенному сообществу. Но, с другой стороны, мы действительно видим сейчас и внеконфессиональную теологию, и совсем не только в форме экуменической теологии. Возьмем такие современные теологические тексты, как: "Бог после метафизики" Джона П. Манусакиса, "Существование Бога" Ричарда Суинберна, "Идол и дистанция" Ж.-Л. Мариона, "Слабость Бога: Теология события" Джона Капу- то. Автор может быть православным или католиком, но присутствует ли в тексте конфессиональная принадлежность? Или речь идет о принадлежности к определенной богословской школе как стилю или способу мышления? Текст Суинберна фундирован аналитическим способом мышления; тексты Мариона и Манусакиса фундированы постфеноменологическим способом мышления; а у Капуто - деконструктивистский текст. Эти примеры показывают, что сегодня теология не обязательно фундирована конфессионально и что в данном случае скорее надо говорить именно об определенном способе мышления.
Дмитрий Узланер: Можно ли сказать, что теология, если пытаться поместить ее в контекст гуманитарного знания, - ближе всего к философии? Что в теологии, с одной стороны, есть пространство, которое не определяется научными критериями, а, с другой стороны, есть конкретные дисциплины, которые соответствуют критериям научности? Точно так же, как в философии: есть философия как свободное мышление, и есть наука "история философии".
Светлана Коначева: Именно так. Но это не означает, что в теологии или философии, которые выходят за формальные пределы науки, нет строгости или методичности мышления. Скажем, "Бытие и время" Хайдеггера - это пример строгого аналитического мышления, которое стремится к выражению мыслимого предмета. В нем видна работа мышления, у которой есть свои законы и критерии. Точно так же в случае теологических текстов. Христианской теологии особенно необходима методологическая строгость и дисциплина мышления. В противном случае она делается для мыслящих современников недостоверной, как "болтовня о неподконтрольном". Но выход за рамки спекуляций и субъект-объектных схем, подлинное соответствие своему предмету не означают следование критериям естественных и даже конкретных гуманитарных наук.
Александр Кырлежев: Я бы хотел обратить внимание на то, что, скажем, в XIX веке в немецком пространстве, когда говорили о научности, имели в виду как раз связность, соответствие логике, убедительность, доказательность. Философы, занимаясь философскими проблемами, считали, что занимаются именно наукой. Это, кстати, касается и русской философии. Соответственно, и теология такого типа понимала себя как науку. Но потом это ушло.
Светлана Коначева: Вопрос, когда это начало уходить. Уже у Шлейермахера в "Речах о религии к образованным людям, ее презирающим" (на рубеже XVIII и XIX веков) речь идет о том, что религия не объясняет мир, что это не метафизика, не этика, а что-то другое: религиозное чувство. То есть, с одной стороны, мы действительно видим в той же германской традиции университетскую теологию, которая апеллирует в том числе к рациональности, к критериям научности, а с другой стороны, постоянно звучит напоминание о том, что в теологии речь идет о каком-то другом опыте, который принципиально меняет саму диспозицию субъект-объектной схемы, где человек соприкасается с глубинной основой универсума в самой основе личности. Неслучайно Шлейермахер подчеркивает: "Мера знания не есть мера благочестия". И постепенно вслед за ним начинает формироваться основное требование к пониманию сущности религии и всех религиозных феноменов: религиозный опыт не может оцениваться на основании внерелигиозных или научных критериев, но только во взаимосвязи со смысловыми элементами, содержащимися в самом религиозном сознании и согласно его собственным критериям.
Владислав Раздъяконов: Все же так много наговорено вокруг этой проблемы, и все без особого толку. Стороны еще раз озвучили свои позиции, я еще раз убедился в союзе современных "гуманитариев" и "теологов". Обе эти условные группы в равной степени исходят в своих реконструкциях прошлого из мышления изучаемого субъекта. Люди, смеющие претендовать на универсальную объективность в своих суждениях, в равной степени осуждаются и теми и другими. Ничего хорошего аналитическому религиоведению такой подход не сулит. Когда-то, кажется, Витгенштейн заявил Расселу, что все, написанное в его диссертации, - это истина, от первой до последней строчки. И только с таким отношением к делу он мог в принципе выходить на ее защиту. Теперь же шаг боишься ступить, не сказав предварительно, насколько ты в своих суждениях ограничен собственными ценностными установками. И, конечно, они присутствуют, когда совершенно разные люди называют себя одним и тем же словом - религиоведы. Давайте честно признаем, что кто-то из них все же религиоведом не является, и попробуем выяснить, кто из них сам ввел себя в заблуждение.