ЛИЧНОСТЬ И ТВОРЧЕСТВО ЛЮДВИГА ВАН БЕТХОВЕНА В РЕЦЕПЦИИ ПЕТРА ИЛЬИЧА ЧАЙКОВСКОГО
Г.В. Ковалевский
Аннотация
Людвиг ван Бетховен был одной из важных и знаковых фигур для Петра Ильича Чайковского. В отличие от горячо любимого и принимаемого Моцарта, с детских лет ставшего эталоном в музыке и в жизни, к Бетховену Чайковский испытывал противоречивые чувства -- от искреннего восторга до страха и трепета перед колоссальной силой и мощью, -- сравнивая музыкальные творения немецкого гения со скульптурами Микеланджело. С Бетховеном связан один из интересных литературных опытов Чайковского: в 1873 г. для журнала «Гражданин» он переводит с немецкого языка несколько фрагментов из книги Александра Уилока Тейре «Жизнь Людвига ван Бетховена». К Бетховену Чайковский обращается и как дирижер, исполнив в ноябре 1889 г. его Девятую симфонию, глубоко повлиявшую в т. ч. и на творчество самого Чайковского как композитора.
Ключевые слова: история музыки, история культуры, русская музыка, немецкая музыка, Бетховен, Чайковский, Моцарт, дирижирование.
Annotation
G. V Kovalevskii
LUDWIG VAN BEETHOVEN AND HIS OEUVRE IN THE PERCEPTION OF PYOTR ILYICH TCHAIKOVSKY
Ludwig van Beethoven was a key figure for Pyotr Ilyich Tchaikovsky. In contrast to W. A. Mozart, who was highly acclaimed by the composer since his early age, Tchaikovsky experienced contradictory feelings towards the Beethoven's style, varying from genuine admiration to quivering fear facing the tremendous power of the composer. Tchaikovsky often compared the Beethoven's works to the Michelangelo's sculptures. In 1873 Tchaikovsky translated from German a few chapters of the Alexander Thayer's book The Life of Ludwig van Beethoven. The composer's translation was published in the periodical “Grazhdanin” (“The Citizen”). In November 1889 Tchaikovsky conducted the Ninth Symphony of Beethoven in Moscow. The experience of working with the Beethoven's score significantly influenced the formation of Tchaikovsky's oeuvre.
Keywords: History of music, History of culture, Russian music, German music, Beethoven, Tchaikovsky, Mozart, Conducting.
Основная часть
Пробегая умственным взором длинный и изменчивый путь, которым со времени Бетховена и до наших дней, т. е. в течение почти полного столетия, шло творчество целого ряда выдающихся композиторов в области симфонии, я невольно останавливаюсь на мысли, до сих пор почему-то не высказывавшейся, но едва ли многими не разделяемой, что собственно симфония, не как пустая лишь форма, но как естественно сложившийся организм и потому живое выявление внутренних переживаний художника, после Бетховена дана была лишь одним музыкантом, и притом в России, именно Чайковским [5, с. 62].
С этих слов начинает свою развернутую статью, озаглавленную «Чайковский и Бетховен», композитор Николай Яковлевич Мясковский, вошедший в историю музыки как один из самых интересных и самобытных творцов, автор двадцати семи симфоний, к сожалению, отодвинутый в тень своими современниками Сергеем Прокофьевым и Дмитрием Шостаковичем.
Статья Мясковского была написана по просьбе Владимира Держановского, главного редактора еженедельного журнала «Музыка», и опубликована на страницах этого издания в мае 1912 г. Пространные размышления предшествовали симфоническому концерту, прошедшему под управлением К. С. Сараджева в Московском Народном доме 16 мая 1912 г., где в одной программе прозвучала Шестая симфония Чайковского и Девятая Бетховена. Уговаривая Мясковского создать этот текст, Держановский писал ему:
В прошлом году, Вы, милостивый государь, соблаговолили изречь Вашему редактору и поклоннику: «О Чайковском у меня совершенно особое мнение. Я его считаю -- русским Бетховеном». Сия фраза родила идею нашего первого концерта, который целиком будет посвящен Чайковскому и Бетхвовену [5, c. 499].
Полемический пафос публикации Мясковского на момент выхода журнала в свет смотрелся достаточно остро. Если статус Бетховена в России в XIX в. был уже поднят на невероятную высоту (так, пианист, основатель и первый директор Петербургской консерватории Антон Григорьевич Рубинштейн признавал в музыке гениями всего пять человек: Баха, Бетховена, Шуберта, Шопена и Глинку (см.: [2, с. 31])), то в сторону Чайковского спустя почти двадцать лет после его кончины, даже несмотря на широкую любовь и почитание, со стороны профессионалов продолжали лететь критические стрелы, и Мясковский на журнальных страницах, наверное, впервые открыто осмелился на равных сопоставить двух величайших симфонистов в истории музыки.
Взаимоотношения самого Петра Ильича с личностью и музыкой Людвига ван Бетховена были достаточно противоречивыми. В отличие от обожаемого Моцарта, которого Чайковский почитал за «Христа музыкального» [8, c. 200], к Бетховену русский композитор питал скорее чувства почитания, уважения, а иногда даже и страха. Известна цитата из дневника Чайковского 1886 г., где он пытается коротко очертить для себя значение того или иного музыканта:
Я преклоняюсь перед величием некоторых его произведений, -- но я не люблю Бетховена. Мое отношение к нему напоминает мне то, что в детстве я испытывал насчет Бога Саваофа. Я питал (да и теперь чувства мои не изменились) к Нему чувство удивления, но вместе и страха. Он создал небо и землю. Он и меня создал, -- и все-таки я хоть и пресмыкаюсь перед Ним, -- но любви нет. <...> Бетховен заставлял меня тоже трепетать. Но скорее от чего-то вроде страха и мучительной тоски. <.> В Бетховене я люблю средний период, иногда первый, но, в сущности, ненавижу последний, особенно последние квартеты. Есть тут проблески, -- не больше. Остальное -- хаос, на которым носится, окруженный непроницаемым туманом, дух этого музыкального Саваофа [8, с. 200-201].
Упоминаемое по отношению к Бетховену несколько раз имя «Саваоф» -- не случайно, на первой странице того же дневника Чайковский размышлял о значении для себя Ветхого и Нового завета, говоря об «бесконечно глубокой бездне» между ними и противопоставляя слова Христа «Приидите ко мне все труждающиеся и обремененнии!» суровым строкам Псалтири [8, с. 197]. Таким образом, различие между Моцартом (творчество которого соотносилось с личностью Христа) и Бетховеном (сравниваемым с суровыми ветхозаветными максимами) было для Чайковского не просто стилевое, но метафизическое. Человечность, открытость и доброта Моцарта противопоставляются суровой мощи нечеловеческого гения Бетховена. Соответственно, Петр Ильич больше всего ценит и признает у Бетховена то, что стоит ближе к традиции галантного века. Редактор и составитель увидевший свет в 1927 г. «Русской книги о Бетховене» К. А. Кузнецов совершенно верно замечает, что для Чайковского «дорог Бетховен, связанный с излюбленным у этого русского композитора XVIII в.» [7, с. 32]. Добавим, что XVIII в. Чайковский воспринимал не в привычном хронотопе, а как время, когда жил Моцарт, т. е. время «священной истории Христа музыкального».
Начало активного освоения Чайковским Бетховена совпадает с годами его учебы в консерватории. Брат композитора, его первый биограф, либреттист «Пиковой дамы» и «Иоланты» Модест Чайковский вспоминал, что Петр Ильич в юности «много-много раз» играл и пел «Дон Жуана» Моцарта, но когда начались курсы Зарембы (Николай Иванович Заребма -- профессор теории музыки в Петербургской консерватории, впоследствии возглавивший ее. -- Г. К.), стали появляться Петины товарищи по музыке и он стал играть с ними симфонии Бетховена в четыре руки [1. с. 35].
Герман Ларош, сокурсник Чайковского по консерватории, писал даже о разногласиях молодого студента со своим наставником:
Недоразумению между профессором и учеником способствовало и то обстоятельство, что Николай Иванович [Заремба] всего охотнее и чаще ссылался на Бетховена, к Моцарту же чувствовал, заимствованную у Маркса (Адольф Бернхард Маркс -- немецкий теоретик, педагог и композитор, учитель Н. И. Зарембы. -- Г. К.), тайную, а иногда и явную нелюбовь; Чайковский же к Бетховену, за исключением весьма немногих произведений, питал гораздо больше уважения, чем энтузиазма и во многих отношениях вовсе не собирался идти по его стопам [1, с. 48].
Сильнейшим впечатлением Чайковского, повлиявшим на его восприятие симфонической музыки Бетховена, стал приезд в Россию Рихарда Вагнера в 1863 г. Спустя более 15 лет в письме к Надежде фон Мекк Чайковский, делясь впечатлениями от посещенного в Париже концерта Эдуарда Колонна, упрекает французского дирижера в том, что «в нем мало огня, во всей его фигуре нет того престижа, той повелительности, которая порабощает оркестр до того, что все они делаются как бы одной душой, одним колоссальным инструментом», и далее говорит, что во всей своей жизни я видел только одного такого капельмейстера: -- это был Вагнер, когда в 1863 г[оду] он приезжал в Петербург давать концерты, причем продирижировал несколько симфоний Бетховена. Кто не слышал этих симфоний в исполнении Вагнера, тот не вполне их оценил и не вполне постигает все их недосягаемое величие [11, с. 61, 68].
Гастроли немецкого маэстро прошли в Петербурге и Москве весной 1863 г. с необыкновенным успехом, а в числе продирижированных им в Петербурге симфоний Бетховена были Третья, Пятая, Шестая и Восьмая. В своем преклонении перед интерпретацией Вагнером Бетховена Чайковский, конечно, был не одинок. Петербургские и московские газеты пестрели восторженными рецензиями. К примеру, музыкально-театральный критик Маврикий Раппапорт писал в газете «Сын отечества»:
Давно не запомню такого общего восторга, все наслаждались заметно, громадный зал был полон, и тишина, царствовавшая во время исполнения, беспримерна в музыкальных летописях зала Дворянского собрания, в котором постоянно шумно и никакие трели самых редких из залетных соловьев не могут водворить необходимого во время концертов спокойствия. Никогда героическая симфония Бетховена, одно из величайших музыкальных творений прошедших, настоящих и будущих времен, не производила такого впечатления, никогда не была понята всей массой, как во вторник; все красоты произведения выступили ясно, мельчайшие оттенки были соблюдены с замечательнейшею точностью, и при таком исполнении музыка Бетховена сделалась общедоступною. Г[осподин] Вагнер дирижировал наизусть с энергией, уверенностью, которых мы почти не имели понятия; вот что значит сила вагнеровского жезла: под его управлением оркестр наш делал чудеса и доставил всем высокое наслаждение! [6, с. 346].
Образ Третьей («Героической») симфонии, услышанной Чайковским под управлением Вагнера, остался для Петра Ильича образцом владения формой в развернутых музыкальных произведениях. В письме к великому князю Константину Константиновичу Романову (известному как поэт и драматург К. Р.) Чайковский, рассуждая об излишествах (раплиссажах) в поэзии и музыке, приводит, в частности, в качестве положительного примера именно Бетховена:
Изучая его [Бетховена], изумляешься, до чего у этого гиганта между всеми музыкантами все [выделено Чайковским] одинаково важно, все полно значения и силы и, вместе с тем, тому, как он умел сдерживать невероятный напор своего колоссального вдохновения и никогда не упускал из виду равновесие и законченность формы <...> Пусть найдется хоть кто-нибудь, кто в «Героической симфонии», необыкновенно длинной, найдет хоть один лишний такт, хоть одно такое местечко, которое в качестве remplissag'a можно было бы выбросить? [13, с. 541].
Впрочем, субъективно самыми любимыми Чайковским бетховенскими симфониями были те, в которых венский классик был ближе к стандартам XVIII в. «Я ликую при мысли, что услышу Первую симфонию Бетховена. Я сам не подозревал, что так люблю его» [12, с. 221], -- признавался Петр Ильич в письме к С. И. Танееву.
«Неоспоримо то, что в некоторых своих симфонических сочинениях Бетховен достиг такой высоты, на которой у него нет или почти нет соперников. Исполненная в пятницу [Восьмая] симфония принадлежит именно к числу некоторых его недосягаемо великих произведений <...> От всех других симфоний Бетховена эта отличается выдержанным до последней ноты радостным, праздничным настроением. Бетховен, обладавший в такой сильной степени способностью трагически настраивать слушателя на этот раз вливает в его душу целые потоки радостно счастливого чувства.» [9, с. 33] -- читаем в написанной Чайковским рецензии к концерту под управлением Н. Г. Рубинштейна.
Сопоставляя Бетховена с великими живописцами и скульпторами, Чайковский вполне в духе своего времени думает о Микеланджело. В письме к Надежде Филаретовне фон Мекк из Флоренции в феврале 1878 г. он пишет:
Из всего, что я видел, едва ли наибольшее впечатление произвела на меня капелла Медичисов в San Lorenzo. Это колоссально красиво и грандиозно. Только тут я впервые стал понимать всю колоссальность гения Микель-Анджело. Я стал находить в нем какое-то неопределенное родство с Бетховеном. Та же широта и сила, та же смелость, подчас граничащая с некрасивостью, та же мрачность настроения. Впрочем, может быть, эта мысль вовсе не новая. У Tain'a я читал очень остроумное сравнение Рафаэля с Моцартов. Не знаю, сравнивали ли МикельАнджело с Бетховеном? [10, с. 82].
С Микеланджело Бетховена, конечно же, сравнивали, в частности Ференц Лист, выразивший свои музыкальный впечатления от знакомства с Италией во «Втором годе странствий» (1838-1849) и говоривший о том, что Рафаэль помог ему в понимании Моцарта, а Микеланджело -- Бетховена.
Спустя два года, в январе 1880 г., в письме к той же Надежде фон Мекк из Рима Чайковский снова прибегает к сопоставлению Бетховена и Микеланджело:
Что за грандиозное творение Микель-Анджеловский Моисей! Я уже несколько раз подолгу засматривался на эту статую и каждый раз проникаюсь все большим и большим благоговением к ней. Это в самом деле задумано и исполнено гением первого разряда. Говорят, что в ней есть какие-то неправильности! Это мне напоминает старика Фетиса, который отыскивал у Бетховена неправильности и с торжеством объявляет, что он нашел в Героической симфонии обращение аккорда, которое le bon gout не дозволяет. А не правда ли, что Бетховен и Микель Анджело очень родственные натуры? [11, с. 323].
Интересно, что упомянутая в этом фрагменте критика Бетховена за его «неправильности» оказалась живучей и в XX в. Композитор и дирижер Александр Константинович Глазунов, выступая с докладом в Петербургской филармонии в феврале 1927 г., на полном серьезе говорил о том, что знаменитый диссонирующий аккорд в финале Девятой симфонии Бетховена «можно было бы смягчить» (см.: [2, с. 33]).