Лингвофилософская традиция Пор-Рояля
М.А. Корниенко
Аннотации
В статье рассматривается история монастыря Пор-Рояль как центра оппозиции учению иезуитов и метрополии янсенизма, ставшего цитаделью развития лингвофилософской рационалистической традиции. Рассмотрено возникновение нового подхода в грамматической науке. Показано, как произошел социокультурный переход от дескриптивизма в анализе языковых явлений к стадии объяснительной. Описаны, предпосылки возникновения общей и рациональной грамматики Пор-Рояля (грамматики Доната (III-IVв. н.э.) и Присциана (первая половина VI в.), грамматики модистов, труды. Ф. Санчеса, Т. Эрфуртского, П. де ла Раме).
Ключевые слова: Пор-Рояль, янсенизм, дескриптивизм, рациональность, картезианская лингвистика, универсальная грамматика, порождающая грамматика, модисты, общая и рациональная грамматика.
Michael А Kornienko, National Research Tomsk State University (Tomsk, Russian Federation). история грамматический янсенизм
PORT-ROYAL'S LINGO-PHILOSOPHICAL TRADITION
Keywords: Port-Royal; Jansenism; descriptivism; rationality; Cartesian linguistics; universal grammar; generative grammar; modists; general and rational grammar.
The article outlines the idea of the role of the activity of the "Port-Royal Fathers Circle" (J. Rasin, R. Descartes, B. Pascal, A. Arnauld, C. Lancelot), a circle that originated in the Port-Royal women's Cistercian monastery (Port-Royal des Champs), the center of opposition to the teachings of the Jesuits, the metropolis of Jansenism and the stronghold of the development of the linguophilosophical rationalist tradition. The role of universities and monasteries as centers of scholarship and literacy is revealed, the socio-cultural background of this phenomenon is analyzed. The monastic space is characterized as the space "living among books, in books, for the sake of books" (U. Eco).
Analyzing the peculiarities of the linguophilosophical rationalistic tradition of the XVII-XVIII centuries (R. Descartes, J. de Cordemoy, J. Harris, R. Cudworth, Schlegel brothers), the author builds the logic of the relationship between the continuity of this tradition and the general linguistic theory formed in the second half of the 20th century.
The specificity of the process of formation of research centers in England and France is indicated. The peculiarity of the development of linguistic science during the creation of the linguophilosoph- ical rationalistic tradition is shown: this development required a change in attitude towards church dogma, coordination of the provisions of linguistic science with the dogma of theology, the connection of grammatical and theological constructs.
The specificity of the chosen A. Arnauld and C. Lancelot approach is revealed: the potential of the language was interpreted in the discourse of mind, which became the condition for the designation of the grammar of A. Arnauld and C. Lancelot as rationalistic. The sociocultural prerequisites for the transition of linguistic science from the descriptive and normative to the explanatory level are indicated. And although, as shown in the article, the Port-Royal Grammar is related to Cartesian linguistics, much of its specificity is defined earlier (Donatus and Priscianus grammars, works by Thomas von Erfurt and modists in general, works by Francisco Sanches and Pierre de la Ramйe).
It is shown that the theory of language in the XVII century has found two ways of development - deductive and inductive. Grammar by A. Arnauld and C. Lancelot became a model of the inductive approach.
In the final part of the article, the author asks whether it is possible to consider the linguistic and philosophical research program created within the walls of Port Royal as similar to the atomic programs of Democritus, the mathematics of the Pythagoreans and Plato, the continuum of Aristotle. The author gives a positive answer to this question, interpreting the research program as a phenomenon, which is based on a novelty approach, a new way of analyzing facts, and a special style of scientific thinking. Taken together, this meant a transition to the problems of the linguistic and philosophical level.
Дж. Бернал в монографическом исследовании "Наука в истории общества" (1956), характеризуя ранее христианство в Западной Европе, пишет о том, что мир средневекового христианства был достаточно ограничен: становой хребет этого мира проходил через Италию, восточную Францию до Англии, включая на востоке - Рейнскую область и Нидерланды, а на западе - Гасконию и Каталонию: "...именно на земле франков, самой Иль-де-Франс, центром которой был Париж, прежде всех расцвели экономические формы феодализма, архитектура и интеллектуальные достижения средневековой схоластики. Другой важный центр культуры - Италия, особенно Ломбардия и Тоскания - находился под слишком глубоким влиянием классического мира, чтобы сделать столь значительные вклады. Его очередь должна прийти в период позднего средневековья и Возрождения" [1. С. 171]. Зрелому средневековью (XII-XIV вв.) свойственны высокие стандарты образования, искусство и наука здесь входят в фазу расцвета, и это стало фундаментом для эпохи Возрождения.
К XII в. все более усиливается рост городов в северной Франции, Англии и Германии (к востоку от Рейна), что имело решающее значение: города породили класс буржуазии, впоследствии создавший капитализм. Развитие городов вызвало необходимость сосредоточения в них новой утилитарной науки.
В эпоху средневековья феодализм определял экономический фундамент общества, а церковь освящала его интеллектуальное и административное выражение. До XIII в. церковь обладала монополией на ученость и грамотность. Влияние церкви на научную жизнь было столь велико, что все научные и политические диспуты на протяжении нескольких веков велись с религиозных позиций эпохи. Начавшееся в X в. возрождение западного христианства потребовало создания нового интеллектуального ядра в среде духовенства. Так в Шартре и Реймсе возникли первые соборные школы. Их последующий рост привел в XII в. к появлению университетов.
Дж. Бернал отмечает, что из всех наследников первого великого расцвета эллинистической естественной науки лишь Западная Европа была в состоянии продвинуться вперед. Города и центры учености средневекового христианского мира концентрировались в Европе. Этому способствовали и два важнейших торговых пути по Рону и Рейну, проходившие по обе стороны Альпийского барьера.
Роль университета эпохи средневековья - это роль хранилища знания. Так возникли (практически одновременно) Болонский и Парижский университеты, в 1167 г. - Оксфордский филиал Парижского университета, в 1209 г. - Кембридж; в 1222 г. - университет Падуи, в 1224 г. - университет Неаполя, в 1227 - университет Саламанки и соответственно в 1347, 1364, 1367, 1410 гг. - университеты Праги, Кракова, Вены и Сент-Эндрюсе. Обучение в университетах велось в рамках определенного курса, включавшего в себя теологию, философию, а также семь свободных искусств (в "trivium" ("троепутье") входили грамматика, риторика и логика, в то время как "quadrivium" ("четверопутье") состоял из арифметики, геометрии, астрономии и музыки, лишь после этого начиналось изучение теологии и философии). Обучение шло на латыни, за исключением университетов Англии, где допускалось использование английского языка. Центром, осуществлявшим связь торгового капитала и новой науки Англии, был Грешем-колледж, основанный в 1579 г. по завещанию Т. Грешема, купца, финансового агента короны и основателя биржи, лекции здесь читались на английском и латыни.
Университеты являли собой центры учености и грамотности, деля эти функции с церковью и монастырями. У. Эко пишет о монастырском пространстве как о пространстве "живущих среди книг, в книгах, ради книг". Ранняя схоластика связана с городскими школами как центрами образованности, в то время как схоластика зрелая - с образованием, получаемым в университетах. Схоластика обеспечивала тот уровень (школу), не пройдя который, невозможно было заниматься теологией. Университет, ставший центром учености и интеллектуальной жизни Европы, явился учреждением по подготовке духовенства.
В целом же наследие средневековья по сути своей было экономическим, техническим и политическим; его интеллектуальная составляющая не может оцениваться как значительная. Схоластами были установлены принципы научного метода; Роберт Гроссетест сформулировал двойной метод разложения и составления (индукции и дедукции) за 500 лет до Ньютона, но в феодальной экономике рациональная наука не могла принести практическую выгоду. Наука рассматривалась лишь как источник материала для теологов, от нее требовалась "формальная аналогия опыта" (терминология Дж. Бернала [1. С. 195]), и наука, сведенная к учености и диспутам, это делала, не будучи подвергнута испытанию практической пользой.
В середине ХХ в. американским лингвистом Ноамом Хомским были созданы работы, на страницах которых нашли отражение концептуальные идеи трансформационной порождающей грамматики. Когда-то А. Уайтхед в "Науке в современном мире" писал о том, что интеллектуальная жизнь европейских народов последних столетий доказывает, что они жили за счет накопленного капитала, оставленного им гением семнадцатого века. Доказывают это и лингвистические работы Ноама Хомского. Делая предметом ис-
следования лингвофилософскую рационалистическую традицию XVII- XVIII вв. (обращаясь к работам Р. Декарта, Ж. де Кордемуа, Дж. Хэрриса, Р. Кедворта, В. фон Гумбольдта, братьев Шлегелей), Н. Хомский относит лингвофилософскую рационалистическую традицию XVII--XVIII вв. к числу незаслуженно забытых и выстраивает то отношение преемственности, что сформировано в течение трех последних столетий между лингвофилософскими концепциями прошлого и общеязыковой теорией, сформировавшейся во второй половине XX в.
Зададимся вопросом о том, какими были социокультурные предпосылки и основания формирующейся в середине XVII в. лингвофилософской традиции?
Дж. Бернал характеризует эпоху средневековья как эпоху, в которую церковь имела (в лице священников и монахов) монополию на ученость и грамотность (феодальное управление осуществлялось церковью (Clerk (англ. ист.) - "духовное лицо" и в то же время клерк - "конторский служащий")). "Эта монополия, - пишет Дж. Бернал, - должна была придать средневековой мысли какую-то степень единства, но в то же время серьезно ограничить ее размах. Ни греческая, ни мусульманская мысль не были столь ограничены одним классом людей" [1. С. 175]. И хотя под влиянием роста городов и растущего влияния королевской власти в течение двух последних веков средневековья шло ослабление церкви как организации, именно церковь определила специфику (в том числе и организационную) проявления научной мысли. Дж. Бернал пишет о диспутах в политике и науке - они велись только с позиций религиозного учения. Свой статус цитадели грамотности, учености и центров интеллектуальных исканий вплоть до XVII в. сохранили и монастыри.
Вторая половина XVII в. совпала с окончательной фазой становления новой науки, что было вызвано низвержением феодально-классических теорий. Цитаделями интенсивного централизованного роста науки являлись Англия и Франция - страны, в которых были образованы устойчивые правительства и в которых значительная роль крупной буржуазии была очевидной (Голландия была истощена и обескровлена торговыми войнами, - Христиан Гюйгенс огромную часть своих открытий сделал в Париже, являясь членом Французской академии; Германия и Австрия были обескровлены тридцатилетней войной (1618-1648 гг.), инквизиция нейтрализовала Испанию и Португалию). В тот период рост науки в Англии был обусловлен тем, что этому росту благоприятствовали, по меткому выражению Дж. Бернала, "время и место" [Там же. С. 245]. Что касается Франции, она была самой крупной и богатой страной Европы. Король сосредоточил в своих руках всю сферу исполнительной власти, государственная машина была целиком буржуазной, ее действиями руководили умные адвокаты, Noblesse de Robe (дворянство мантии); это был мир власти, давший миру науки, "веку сознательного построения цивилизации - Le Grand Siecle", многих ученых.
Глубоко поучительно то отношение к людям науки, которое сформировалось ко второй половине XVII в., "времени после" религиозных и политических потрясений века предшествующего. Интересы торговли и мореплавания, промышленности и сельского хозяйства являлись импульсом открытий, используемых в практических целях. На страницах "Науки в истории общества" Дж. Бернал пишет о "виртуозах XVII столетия" как о людях с независимыми средствами (в отличие от придворных и университетских профессоров первых двух фаз развития научной революции это были купцы, средние землевладельцы, преуспевающие врачи, адвокаты, священники). На деньги короля, выделяемые науке, они не рассчитывали (Карл II не нашел времени посетить Королевское общество). Прибыль от торговли шла в страны с процветающей наукой. "Виртуозы XVII столетия" держали у себя на службе ученых: Р. Бойль держал в качестве помощника Р. Гука, сына бедного священника; Х. Гюйгенсу ассистировал Д. Папен из Блуа [1. С. 247].
"Виртуозы XVII столетия", компетентные и заинтересованные в открытиях - "плодах", растить которые призывал за несколько десятилетий до этого Ф. Бэкон, - задумывались об организации науки; наступало время идеи основания научных обществ. Эта идея не была новой. Она пронизывала ранее создаваемые организационные структуры - Академию, Ликей, Александрийский музей, ранние исламистские и христианские университеты; эта идея лежит и в основании нереализованного проекта "Пансофического колледжа" Яна Амоса Коменского (1592-1670). Первыми научными обществами стали Accademia de Lincai ("Академия рысей" - "зорких, как рысь"), созданная в Риме (1600-1630 гг.), и Accademia del Cimento ("Академия опытов"), созданная во Флоренции (1651-1667 гг.). Что касается Лондонского Королевского общества (1662 г.) и Французской Королевской академии наук (1666 г.), их созданию предшествовали неформальные собрания преданных идеям истины. Неофициальными центрами французской науки первой половины XVII в. были дом адвоката Пейреска в Экс-ан-Провансе (1620 г.), келья умершего в 1648 г. францисканского монаха Мерсенна, дом адвоката Монмора. Через эти цитадели науки велась переписка ученых Европы - от Галилея до Гоббса. Самому же процессу создания научных обществ предшествовали встречи членов "невидимой коллегии". Вот как описывает это время Т. Спрат, будущий епископ Рочестерский и историк общества, основанного в Оксфорде (в него входили Р. Бойль, У. Петти, К. Рен, Р. Гук), в "Истории Королевского общества" (1667 г.), ставшей манифестом организованной науки и программой экспериментальной философии: "Их встречи были настолько частыми, как позволяли их дела; заседания проходили скорее в действиях, чем в разговорах; они занимались... отдельными опытами; у них не было... установленного устава, ни метода; их целью было скорее сообщение друг другу своих открытий, чем объединенное, постоянное, систематическое исследование" (цит. по: [1. С. 249]).