Еще один концепт, который имеет научное и прикладное значение, это «политика памяти», в рамках которой работают и профессиональное сообщество историков, и государственные институты, и учреждения. Данный концепт соотносится к практике формирования идентичности (мировоззренческо-партийной, этнической, гражданско-государственной). Кроме того, политика памяти выходит на необходимость легитимации власти и в прошлом, и в будущем, в мобилизации социальных слоев и групп на решение проблем и задач настоящего, включая реакцию на внешние угрозы. Как отмечают отечественные исследователи проблематики исторический памяти И.М. Савельева и А.В. Полетаев, за историками в рамках политики памяти признается право и обязанность давать обществу и политическим деятелям уроки истории, а за политическими акторами закрепляется обязанность (право) извлекать эти уроки [11].
Именно таким образом формируется государственная политика в области образования и воспитания, научной деятельности и функционирования научно-исследовательских институтов в гуманитарной сфере. В связи с этим имеет смысл представить ряд событий и фактов, которые интегрированы в политику памяти, реализуемой в последние годы в постсоветской России. Итак, в октябре 2020 г. в Музее истории прошел форум «История для будущего. Новый взгляд», где представителями государственных структур сформулирован императив по российскому подходу к истории, отечественному пониманию новых методов связи социального и духовного через призму истории.
К этому событию был приурочен выход шеститомника «Всемирная история», подготовленного сотрудниками Института всеобщей истории РАН (директор А.О. Чубарьян). В определенной мере это издание является ответом на «Историю цивилизаций», переиздаваемую в США. Данным научным учреждением совместно с Ассоциацией учителей истории и об- ществознания опубликовано 25 просветительских брошюр по «трудным» вопросам истории. С рядом постсоветских и постсоциалистических стран отечественными историками из академических учреждений созданы специальные комиссии по «трудным» вопросам исторической науки (причины Второй мировой войны, этнический коллаборационизм, окончание войны в 1945 г. и проблематика советской «оккупации», вклад народов в победу в Великой Отечественной войне).
Решающим шагом в политике памяти стало и голосование по ценностным поправкам в Конституции РФ, где зафиксировано, что умаление подвига народа при защите Отечества не допускается. После принятия поправок к Основному Закону страны была доработана законодательная и нормотворческая база, детализирующая внедрение в политические практики данных поправок. В частности, в дополнение к Федеральному закону «Об образовании» принят блок статей о воспитании подрастающего поколения. В рамках практик функционирования мнемонических мест посредством проекта «Культура» только в 2020 г. было открыто двадцать памятных мест, связанных с военной историей страны. Через российскую судебную систему были созданы и прецеденты по признанию расстрелов советских людей в годы Великой Отечественной войны геноцидом (деревня Жестяная Горка Ейского района Краснодарского края).
Отметим, что к проблематике исторической памяти обращаются не только профессиональные историки в России, но в других республиках бывшего СССР. Как и в Российской Федерации, политика памяти стала частью государственной политики и других государств постсоветского пространства. По ряду «трудных» вопросов Россия и часть иных постсоветских государств находится на прямо противоположных позициях. К примеру, в современной исторической науке Грузии и Армении, с одной стороны, и России, с другой стороны, существуют разные интерпретации вхождения закавказских государств в состав России. Между прибалтийскими государствами, Украиной и отчасти Молдовой с одной стороны и Россией с другой стороны имеются разные трактовки решающей роли Красной Армии и Советского Союза в победе над нацистской Германией и ее сателлитами. Однако именно в России политическая мифология в меньшей мере воздействует на историческую науку.
Для историка Я. Асмана историческая память -- это «помнящая культура», основанная на формах обращенности к прошлому [12, с. 31]. Ученый в своих исследованиях выделят две сущностные составляющие исторической памяти: индивидуальную и коллективную память, которые играют важную роль в построении культурных и политических идентичностей. Для постсоветских государств этот аспект имел чрезвычайно важное значение, поскольку давал шанс новым четырнадцати государствам на сохранение своей политии и обретение ею за счет символического прошлого устойчивости и стабильности в будущем. Следовательно, необходимо было произвести «перенастройку» истории исходя из интересов титульной нации, возвести новый пантеон героев и мнемонических мест, совершая с устойчивой периодичностью акты коммеморации.
Политолог А. Ассман в своих работах более детально, чем Я. Ассман, разрабатывает концепт коллективной памяти в государственной политике, выделяя критерии данной дефиниции: степень устойчивости памяти, ее обязательность для всех слоев и групп, широту охвата. При этом она обращает внимание на эффективность политики памяти, подчеркивая, что гарантией результативности в передаче коллективной памяти новым поколениям будет запечатленность личностей и событий в музеях и памятниках, их отражение в школьных учебниках [13, с. 16]. Таким образом коллективная память обретет свойство ретранслировать в пространство и время смыслы, символы, ценности политической нации данного государства. Еще один принципиальный аспект -- знаковый элемент данной публикации, является проблематика травматического прошлого, которое для титульных этносов национальных государств становится предметом экономического и политического торга со странами -- соседями во внешней политике.
Как более широкая узловая историко-политическая проблема, обсуждаемая в научном дискурсе на постсоветском пространстве, представляется тема, связанная с пактом Молотова -- Риббентропа, а также проблематика компаративного сравнения политических режимов гитлеризма и сталинизма, отраженных и в бинарной политологической теории Х. Аренд [14]. Данная проблема по-разному воспринимается официальными доктринами в национальных государствах на постсоветском пространстве и в странах Восточной Европы. Более того, по-разному интерпретируют данные аспекты исторического прошлого и большинство историков России, и историки прибалтийских республик (Литвы, Латвии, Эстонии), Украины, Молдавии.
Важно также обратить внимание на то, что для четырнадцати новых государств после 1991 г. историческая память стала важнейшим элементом национальной самоидентификации титульных этносов, формирования политической нации в постсоветских государствах. Особое значение в политике памяти, а также в самой исторической науке уделяется политической мифологии. Детально данный концепт глубоко и системно исследован в работах К. Леви-Строса, Б. Малиновского, Р. Барта, К. Флада.
В частности, политолог К. Флад рассматривает политический миф как идеологически маркированное повествование о прошлом, настоящем и прогнозируемом будущем [15, с. 43]. По оценке ученого, политическая мифология не тождественна истории, поскольку политический миф -- это повествование, а история представляет собой логическую цепочку изложения событий. Р. Барт в своем исследовании «Мифология» в рамках семиотического подхода представляет механизмы и технологии формирования политических мифов как превращения истории в идеологию [16]. Исследователь типологизировал политическую мифологию в рамках трех уровней: архаикотрадиционную мифологию, «новую» (к этому типу он относил советскую мифологию) и новейшую, искусственно сконструированную мифологию.
В 2006 г. в Грузии был открыт Музей советской оккупации (1921-- 1991), являющийся частью Национального музея. Избирательно подобранные документы музея раскрывают борьбу грузинских этнических движений, называемых повстанческими, с государственными и партийнополитическими структурами СССР. Особое место в музее отведено так называемым жертвам советского политического режима как элементам сакрально-травматического прошлого. В Латвии (Рига) и Эстонии (Таллинн) функционируют Музеи оккупации, а Литве (Вильнюс) -- Музей геноцида, чьи экспонаты посвящены лишь деятельности НКВД. За отрицание оккупации (1940--1991) в прибалтийских государствах предусмотрена уголовная ответственность. Прибалтийские республики требуют за свое «травматическое» прошлое возмещение ущерба от России как правопреемницы СССР, что имеет отношение к ренсенсименту.
С 1991 г. политическое мифотворчество в научных исследованиях на Украине доминировало над историческими разработками. В рамках типологии политической мифологии это было, во-первых, конструирование, как правило, новейших мифов; во-вторых, политическая мифология осуществлялась в рамках идеи исторической жертвенности данного государственного образования (Украина-жертва). Наравне со «старым» мифом об «Украине-Руси» (равнозначное понятие -- «Русь-Украина», введенное польским украинофилом П. Свеницким в конце XIX в.) в научном и политическом дискурсах появляется новый миф о голодоморе украинцев в 1932--1933 гг. -- о геноциде определенного этноса по расовым, этническим или религиозным признакам.
Для осуществления государственной политики в сфере восстановления и сохранения национальной памяти в 2008 г. на Украине был создан Украинский институт национальной памяти (УИНП). Он имеет статус центрального органа исполнительной власти (с 2014 г. институт возглавляет В.М. Вятрович, бывший директор архива СБУ). При этом в стране функционирует и Национальная академия наук Украины (НАНУ) с профильными институтами. Как представляется, в исторической науке данного постсоветского государства сложилась линия противостояния «академик Петр Толочко -- Владимир Вятрович», которые опираются на разные подходы в трактовке исторических событий и исторических деятелей. Как известно, П.П. Толочко -- автор многих учебников и монографий по истории России и Украины, в том числе и концептуального исследования «Украина между Россией и Западом».
Изучая концепты исторической памяти и политической мифологии на постсоветском пространстве в отражении исторических событий и лидеров, в рамках ранее представленной гипотезы предлагаем следующие выводы.
Во-первых, миметическая теория репрезентации прошлого территорий постсоветского пространства в большей мере характерна для исторического сообщества и официальных доктрин России. Эта репрезентация более исторична и имеет большую устойчивость в среднесрочной и долгосрочной политической перспективе. Эстетическая теория репрезентации характерна для Украины, Грузии, Молдовы, Киргизии, прибалтийских республик, в которых интерпретация исторических событий связана с избирательным подходом, индоктринацией исторических фактов. Данный подход обеспечивает политический выигрыш сформировавшейся национальной элиты этих государств в краткосрочной и, как минимум, в среднесрочной политической перспективе.
Во-вторых, прослеживается четкая зависимость между политической нестабильностью ряда постсоветских государств (часть из которых -- Молдову, Украину, Киргизию -- можно отнести к категории failed state) и усилением роли политической мифологии в гуманитарной сфере в ущерб исторической объективности.
В-третьих, политические акторы на постсоветском пространстве активно используют историческую помять и политическую мифологию в борьбе за власть внутри страны и на международном уровне, используя при этом технологии «постправды», когда объективные факты дают меньший эффект в публичной сфере, чем апелляция к эмоциям и личной вере. К примеру, политолог С. Фуллер рассматривает постправду в рамках теории циркуляции двух типов элит по В. Парето («львов» и «лис» ) и со строгим различием между видимостью и реальностью [17]. Ведь политический выигрыш в борьбе за историческое прошлое можно обеспечить либо путем быстрых изменений видимости (позиция «лис»), либо за счет стабилизации реальности (позиция «львов»).
Библиографический список
1. Аккер Р. ван дер, Вермюлен Т. Периодизируя 2000-е, или Появление метамодерниз¬ма // Метамодернизм. Историчность, Аффект и Глубина после постмодернизма / пер. с англ. В.М. Липки; вступ. ст. А.В. Павлова. М., 2020.
2. Коукер К. Сумерки Запада / пер. с англ. А.А. Арзуманова. М., 2009.
3. Анкерсмит Ф.Р. Политическая репрезентация / пер. с англ. А. Глухова. М., 2012.
4. Анкерсмит, Ф.Р. Эстетическая политика. Политическая философия по ту сторону факта и ценности / пер. с англ. Д. Кралечкина / под ред. И. Борисовой. М., 2014.
5. Тойнби А. Дж. Постижение истории: сборник / пер. с англ. Е.Д. Жаркова. 2-е изд. М., 2002.
6. ШелерМ. Ресентимент в структуре моралей / пер. с нем. А.Н. Малинкина. СПб., 1999.
7. Артог Ф. Мировое время, история и написание истории // Крьініцазнауства і спе- цыяльныя гістарьічньїя дьісцьіпліньї: навук. зб. / рэдкал.: УН. Сідарцоу, С.М. Ходзін (адк. рэдактары) [і інш.]. Минск, 2007. Вьіп. 3. С. 13-23.
8. ХальбваксМ. Социальньїе рамки памяти / пер. с фр. и вст. ст. С.Н. Зенкина. М., 2007.
9. Конституция Российской Федерации с изменениями, внесенньїми на общероссийс¬кое голосование 1 июля 2020. М., 2020.
10. ХаттонП.Х. История как искусство памяти / пер. с англ. В.Ю. Бьістрова. СПб., 2003.
11. Савельева И.М., Полетаев А.В. «Историческая память»: к вопросу о границах понятия // Феномен прошлого / под ред. И.М. Савельевой, А.В. Полетаева. М., 2005. С. 170-220.
12. Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая иден¬тичность в вьісоких культурах древности / пер. с нем. М.М. Сокольской. М., 2004.