Данный набросок позволяет выявить изначальный замысел писателя - путевой очерк. На это прямо указывает и первоначальное заглавие «Самоходы (очерки из быта переселенцев)». Однако со временем замысел меняется: Телешов выбирает другое название - «Переселенцы», снимает эпиграф и характерные подзаголовки («Очерки из быта переселенцев», «Наброски из жизни сибирских переселенцев»), убирает предисловие и послесловие. Прозаик начинает формировать произведение не с очерковым нарративом и эксплицитным автором, но собственно художественное повествование. жанровый литература мотив
В конечном итоге в цикл вошло шесть произведений («Самоходы», «Елка Митрича», «Домой», «Нужда», «Хлеб-соль», «Лишний рот»), образующих единство на разных уровнях: пространственно-временном (пограничный хронотоп: путь в Сибирь, река, поле, ночь, осень), композиционном (рамочная композиция), повествовательном (автор-повествователь и герой-повествователь), образном (образ перевозчика в рассказах «Домой» и «Хлеб-соль», образ сироты в рассказах «Елка Митрича», «Домой», «Нужда», образ умирающего старика в «Самоходах» и «Лишнем рте») и мотивном (мотив возвращения домой и смерти на чужбине в рассказах «Самоходы» и «Лишний рот», мотив попрания святыни в рассказах «Самоходы», «Домой», «Нужда», «Лишний рот», мотив обретения дома и духовного перерождения в рассказах «Елка Митрича», «Домой», «Хлеб-соль»), но, главным образом, на уровне метасюжета о переселении.
Авторская трактовка сибирского переселения в цикле рассказов Телешова определяется взаимопроникновением ветхозаветной и новозаветной семантики. Формально цикл состоит из шести рассказов, но с точки зрения композиции метасюжета рассказы можно объединить в несколько блоков по принципу общности центральных мотивов:
1) мотивы переселения на новые места, возвращения домой и смерти на чужбине являются центральными в рассказах «Самоходы» и «Лишний рот», образующих композиционную раму цикла. Соответственно в метасюжете им отведена функция экспозиции-завязки и развязки;
2) мотив попрания и обретения святыни (мотив отказа от своего ребенка и принятия сироты) является центральным во втором, третьем и четвертом рассказах («Елка Митрича», «Домой», «Нужда»). Роль данных рассказов - в развитии сюжета, раскрытии трагизма переселения и вины переселенцев;
3) мотив покаяния и поиск Небесного Царства организует сюжет и нарратив пятого рассказа «Хлеб-соль». На этот рассказ приходится кульминация метасюжета, связанная с прорывом к истинной «обетованной земле», с духовным прозрением персонажа.
Характерно, что в названии цикла «Переселенцы» не актуализирован топос Сибири, за счет чего переселение заявляется не только как конкретно-историческая или культурно-национальная тема, но и как тема философская, психологическая. В конечном итоге она обретает символическое звучание. Автор цикла переводит мучительные поиски переселенцами нового дома, новой родины от конкретного, предметно-вещного сибирского пространства в иную плоскость и осмысляет ее как томление человека по воссоединению всего и всех в Боге: герой предпоследнего рассказа «Хлеб-соль», на который приходится кульминация метасюжета, грезит о таком месте, где бы «...вся Россия, весь народ православный, все до единого человека» собрался и услышал его мессианскую проповедь (Телешов, 1956, т. 2, с. 151).
Сосредоточенность автора на феномене переселения определяет специфику нарратива «Переселенцев». В рассказах «Самоходы», «Елка Митрича», «Домой», «Нужда» повествование ведется автором-повествователем, а в рассказах «Хлеб- соль», «Лишний рот» - героем-повествователем, который включает в свой текст и слово героев, Еремея и Григория, что уже выводит тип повествования на уровень сказа. Все это способствует созданию многоголосого звучания и объемной, изображенной с разных точек зрения картины мира.
Рассказ «Самоходы», открывающий цикл, композиционно соотносится с последним рассказом цикла «Лишний рот». В обоих произведениях в центре повествования находится история стариков, отправившихся со своими семьями на новые места и умирающих в пути. Оба произведения объединяет дихотомия мотивов переселение / возвращение домой. По мере того, как внешне герои рассказов все дальше продвигаются к новой земле (Устиныч впрягается в тройку с сыном и внуком и везет на себе повозку («Самоходы»), Тимофей находится в переселенческом лагере («Лишний рот»)), внутренне они все больше и чаще возвращаются на родину. В «Самоходах» возвращение происходит посредством воспоминаний и предсмертного бреда старика: «Вспоминаются ему и соседи, и старое разоренное гнездышко с раскосыми углами, с растасканной крышей, и хочется ему подняться сейчас же и бежать без оглядки назад, где нет уже ни зерна его, ни клочка земли, - а там пускай оставляет душа его грешное тело, пускай относят его в эту знакомую белую церковь и проводят на знакомый погост, на облюбованное местечко, по соседству с добрыми людьми - земляками» (Телешов, 1956, т. 2, с. 109). В рассказе «Лишний рот» возвращение домой происходит на фабульном уровне: произведение начинается с описания былых счастливых времен, когда Тимофей был молод и у него был дом и сад.
Номинация рассказа «Самоходы», с одной стороны, указывает на историкосоциальный контекст (бедность Устиныча, заставившая его впрячься в человеческую тройку), с другой - актуализирует «самость» переселенцев (тот, кто ходит сам, своим ходом), с третьей - соотносит переселение с семантикой архетипического мотива тройки. Герои Телешова, запряженные в тройку, воспринимаются просвещенным читателем как русские люди, находящиеся в поисках идеального мира. Трагизм этого поиска заключается в векторе переселения: идеальный мир оказывается позади, что аллюзивно соотносит телешовских переселенцев с ветхозаветными.
Дихотомия мотивов переселение / возвращение домой в метасюжете телешовского цикла определяет и пространственную оппозицию «своего» и «чужого», семантику которой составляют не только архетипические, мифологические смыслы, но и литературные, направленные на рецепцию хронотопа Сибири в русской литературе. Сибирь в произведении Телешова противопоставляется европейской России, образ которой идеализируется, наделяется чертами упорядоченного, кос- мизированного мира, где все знакомо и любимо: «Ему (Семке. - О. М.) казалось, что нигде нет такого хорошего места, как Белое, и во всем свете нет такой хорошей реки, как Узюпка» (Телешов, 1956, т. 2, с. 123). В противовес этому сибирский хронотоп - это неупорядоченный, хаотический мир («Дело было в Сибири, на одной из грязных немощёных улиц большого города...» (Там же, т. 2, с. 158)), мир толпы, бараков и дорог, где даже природные объекты представляются инициальной зоной (топосы реки и поля).
В метасюжете телешовского цикла присутствует и дихотомия мотивов попрание святыни / обретение святыни. Так, герои рассказа «Нужда» бросают своего больного ребенка на берегу реки, посягая на бытийные ценности. Первые две главы рассказа «Нужда» посвящены изображению внутренних терзаний Матвея и Арины. В третьей главе изображается переселенческая толпа и пробуждение в герое звериного, инстинктивного начала: «А вокруг него (Матвея, героя рассказа «Нужда». - О. М.) уже ревела толпа, точно буря; его теснили, толкали, напирали со всех сторон. Общее стихийное чувство тревоги и поспешности охватило внезапно и его самого; в нем пробудился затравленный зверь, настала пора спасать свою шкуру» (Там же, с. 143). Образ толпы усиливает адовую семантику пространства Сибири, так как толпа - одна из вариаций инвариантной категории архетипического Хаоса.
С другой стороны, в цикле Телешова происходит и обретение утраченных семейных, общечеловеческих ценностей: переселенческий сторож Митрич устраивает для сироток рождественскую елку в бараке («Елка Митрича»), а беглый каторжник спасает больного мальчика Семку ценой собственной свободы («Домой»). В данных произведениях запечатлен процесс восстановления разрушенных семейных связей, когда чужие друг другу люди оказываются ближе родственников (неслучайно Семка молится за Неизвестного, плачет по нему и все время зовет: «Дедушка! дедушка! Дедушка!» (Там же, с. 135)).
Мотивная дихотомия наказания и покаяния развивается в рассказе «Хлеб-соль». Муки перевозчика Еремея, «у которого сердце изнемогло да изныло, душа замутилась» (Там же, с. 153) по поводу всеобщей и собственной греховности, аллюзивно соотносятся с плачем евреев в плену. Объединяет эти сюжеты пограничный топос реки (евреи исполняют псалом-плач на реках вавилонских, а Еремей связан с сибирской рекой родом своей деятельности), пространство Бога (с точки зрения евреев, плен и переселение - это наказание Божье; по мысли Еремея, его хлеб так горек именно по Божьему установлению: «Истинно сказано в писании: проклята земля, - гаркнул он (Еремей. - О. М.), засверкав своими огромными глазами. - Со скорбью будешь питаться от нее во все дни; тернии и волчцы произрастит она тебе; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю!» (Там же, с. 150)) и пространство идеального мира (для евреев это Иерусалим, соотносящийся с сакральным Небесным Иерусалимом, для Еремея - это такое место, где бы «вся Россия, весь народ православный, все до последнего человека» услышали бы его мессианское слово (Там же, с. 151)). Образ Еремея воссоздается на фоне размышлений рассказчика о неумолимом движении времени, его имя восходит к древнееврейскому и означает «возвышенный Богом», что сближает его с именем ветхозаветного пророка Иеремии и его плачем. Мотив плача, скорби перевозчика по вышнему граду представляется принципиальным, так как на уровне метасюжета он предваряет фабульное возвращение на родину, в мир гармонического прошлого в последующем рассказе «Лишний рот».
Таким образом, единство цикла рассказов Телешова «Переселенцы» видится в единстве метасюжета переселения, который восходит к ветхозаветному сюжету, организованному рядом мотивных дихотомий. Все это важно не только для понимания места мотива переселения в системе литературных мотивов, но и для понимания функции библейского дискурса в эстетике писателя.
Если соотнести рассказ «Лишний рот», написанный в 1919 г., с творчеством Телешова тех лет (центральными жанрами в 1920-е гг. оказываются мемуары, биографические очерки), то смысловая незавершенность произведения вполне могла быть обусловлена размышлениями писателя о судьбе России в процессе ее духовного переселения: гармоническое прошлое, с его точки зрения, навсегда утрачено, а будущее, связанное с утопическими надеждами, еще не установилось.
Уникальность цикла «Переселенцы» видится в том, что писатель одним из первых художественно воплотил и эстетически осмыслил глубинную, восходящую к библейским источникам семантику сюжета о переселении. Единство цикла состоит не только в общей теме, структуре нарратива и стилевом исполнении, но и в метасюжете, имеющем экспозицию, развитие, кульминацию и развязку. Именно на уровне метасюжета, организованном рядом мотивов, переселение раскрывается не только как историческая или культурно-национальная проблема, а как бытийная.
Список литературы
1. Айзикова И. А., Макарова Е. А. Тема переселения в Сибирь в литературе центра и сибирского региона России 1860-1890-х гг.: Проблема диалога. Томск, 2009. 266 с.
2. Беспалова Л. Г. «Переселение крестьян в Сибирь» в творчестве русских писателей // Земля Тюменская: Сб. Тюмен. обл. музея. Тюмень, 1965. Вып. 4. С. 53-63.
3. Горький М. Собрание сочинений: В 30 т. . Т. 28. М., 1954. 599 с.
4. Литературное наследство: Иван Бунин / Под. ред. В. Г. Базанова, Д. Д. Благого, А. Н. Дубовикова и др. М., 1973. Т. 84: В 2 кн. Кн. 1. 696 с.
5. Пантелеева К. М. Н. Д. Телешов (1967-1957): Вступ. ст. // Телешов Н. Д. Записки писателя. Рассказы. М., 1987.
6. Столярова И. В. Н. С. Лесков и Г. И. Успенский // Русская литература. 1974. № 3. С. 76-94.
7. Тюпа В. И. Словарь мотивов как научная проблема (на материале пушкинского творчества) // Словарь-указатель сюжетов и мотивов русской литературы: Экспериментальное изд. 2-е изд. Новосибирск, 2006.
8. Филимонова Н. Ю. Н. С. Лесков и Г. И. Успенский (1891-1892) // Русские писатели и народничество. Горький, 1977. Вып. 2. С. 75-84.
9. Фрейденберг О. М. Система литературного сюжета // Монтаж. Литература, искусство, театр, кино. М., 1988.
10. Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997. 448 с.
11. Элиаде М. Миф о вечном возвращении / Пер. с фр. Е. Морозовой, Е. Мураш- кинцевой. СПб., 1998. 258 с.
12. Махалов С. Д. [С. Д. Разумовский]. Письмо Н. Д. Телешову от 22 марта 1899 г. // ОР ИМЛИ. Ф. 1. Оп. 3. Ед. хр. 239.
13. Телешов Н. Д. Дорожная тетрадь. Записи и дневник 1894 // РГАЛИ. Ф. 499. Оп. 1. Ед. хр. 24(5). Л. 200.
14. Телешов Н. Д. На тройках М.: Тип. Сытина, 1895. 333 с.
15. Телешов Н. Д. Избранные сочинения: В 3 т. М., 1956.