И.Л. Андреев в статье «Анатомия самозванства» полнее раскрыл роль народных представлений о власти в истории путем анализа различных эпизодов самозванства XVIII в. [9]. В более позднем очерке «Искушение властью» исследователь подробнее остановился на народных представлениях о власти, роли правителя и его «мессианском» предназначении, однако не затронул тему соотношения этих представлений с социально-утопическими легендами о «возвращающемся избавителе» [10].
Одной из последних фундаментальных работ по теме места самозванчества в народных представлениях XVIII-XIX вв. является монография Ю.А. Обуховой. Исследователь вновь убедительно доказала на примере Е.И. Пугачёва связь монархического и религиозного самозванства в едином контексте легенды о «возвращающемся избавителе»: «Суггестивный совместный эффект образов сакральной и ментальной географии в сознании окружающих “присваивал” Е. Пугачеву несомненные мессианские черты спасителя» [11. С. 152]. Однако заданные работой хронологические и тематические рамки вновь оставили эту связь нераскрытой.
Помимо этого, исследования в области народных представлений и ментальностей XIX в. проводила Е.А. Мельникова в статье о народной эсхатологии [12]. Но тематические и предметные рамки не позволили исследователю сопоставить народные религиозные представления с какими-либо сюжетами о «возвращающемся избавителе».
Попытку применить новые методологические концепции и междисциплинарный подход к изучению легенд о «возвращающемся избавителе» сделал В.Я. Мауль в работе, посвященной восстанию под предводительством Е.И. Пугачёва в народных представлениях. Автор сделал важное для нашего исследования предположение о том, что в основе любого сюжета об «избавителе» лежат мессианские ожидания, бытовавшие в народных представлениях: «В сгущавшейся атмосфере святотатственной беспросветности народ отчаянно ждал, когда же сверкнет “луч света в темном царстве”, наполненном коллективными фобиями, раздражающей сменой настроений и колебаниями психики масс, легко впадавших в панику» [13. С. 26]. Это означает, что у социально-утопических легенд о «возвращающихся избавителях» и религиозных сюжетах о «спасителях», в сущности, имеется общая основа в виде мессианских ожиданий, которые были частью народных представлений XVII-XIX вв.
Тема народных представлений и социально-утопических легенд была затронута также в работе Е.Е. Дут- чак, посвященной сибирским старообрядцам. Анализируя причины отсутствия по-настоящему глубоких исследований учения страннических сект старообрядцев, автор указала, что позитивистский методологический аппарат, которым оперировали отечественные исследователи, «не приспособлен для адекватного отражения всех нюансов апокалиптического видения истории» [14. С. 46]. А так как в социально-утопических легендах о «возвращающемся избавителе», как мы увидим на примерах из историографии, широко представлены как «апокалиптический», так и мессианский элементы народного мировоззрения, мы можем констатировать справедливость данного утверждения по отношению к научным трудам, касающимся и этого типа легенд. Таким образом, еще не было написано фундаментальной исследовательской работы, посвященной религиозным легендам о «возвращающемся избавителе» или «спасителе».
Вторым тематическим блоком научных трудов, которые мы рассмотрим в статье, будет ряд теоретических работ, способных послужить методологическим основанием нового этапа исследования легенд о «возвращающемся избавителе». В связи со спецификой явления социально-утопических легенд XVTII-XIX вв. о «возвращающемся избавителе» очевидно, что мы имеем дело с устойчивым комплексом фольклорных элементов и символов, к которому применим термин «ментальность», или «народное представление». Для начала исследования по этой теме оптимальным выбором дискурса работы является раздел исторической антропологии под названием «история ментальностей».
Чтобы продолжить анализ перспективного направления для новых исследований по этой теме, следует кратко охарактеризовать данную методологическую концепцию. Она предполагает, что поведение людей «...в значительной мере определяется теми нормами, образцами и ценностями, которые признаны в данном обществе как сами собой разумеющиеся» [15. С. 8]. Эти коллективные представления в разных сферах сегодня объединяются историками термином «ментальность». Таким образом, концепция «истории ментальностей» предполагает изучение коллективных представлений исторических социальных групп на основе материала источников. Целью этих исследований является выявление источников или процессов внутри социальных групп, на основе которых такие «ментальности» были сформированы.
Следует указать, что среди современных исследователей не существует единого мнения о соотношении таких подходов, как история ментальностей и историческая антропология, что заметил М.М. Кром, характеризуя зарождение исторической антропологии в работах школы «Анналов» и ее тесную связь с историей ментальностей [16. С. 41].
В историографии уже имеются примеры успешного применения методологических принципов «истории ментальностей» и «исторической антропологии» к российскому историческому материалу. В качестве наиболее характерного примера следует указать монографию профессора Л. Штайндорфа, посвященную феномену церковного поминовения и обрядам поминальной службы в русской православной культуре [17]. Другим примером может служить статья Б.А. Успенского и В.М. Живова о сакрализации образа монарха в народной культуре [18].
В качестве методов исследования в рамках этой концепции в зависимости от типа доступных источников могут быть привлечены как привычные для исторической науки сравнительный метод, текстологический и контент-анализ, так и более сложные количественные методы, которые используются при работе со статистикой. Другой отличительной чертой «истории ментальностей» является широкое применение междисциплинарного подхода, взаимодействия со смежными с исторической наукой дисциплинами (антропология, социология, лингвистика), а также активное сотрудничество между специальными отраслями внутри самой науки (экономической, социальной и политической историей). Данный подход позволит наиболее полно раскрыть и описать все научно значимые факты исследуемого материала, каким в нашем случае является текст как исторический источник. Следовательно, исследование утопических легенд о «спасителях» в дискурсе «истории ментальностей» представляется наиболее перспективным в плане рассмотрения аспектов вопроса, оставшихся за пределами внимания ученых.
Третий блок представляющих интерес для нашей работы исследований связан непосредственно с изучением легенды о царе-старце Александре I в трудах отечественных ученых. Ввиду сложного характера легенд из этой группы их исследование логичнее всего начинать с примеров, нашедших отражение во многих исторических источниках еще в период их широкого бытования в народе. В связи с этим для начала изучения религиозных легенд о «возвращающемся избавителе» мы выбрали в качестве объекта исследования легенду о царе-старце Александре I под именем Фёдора Кузьмича как пример одной из самых задокументированных легенд в этой группе, по аналогии с тем, как исследователи монархического самозванства ставили в центр исследования деятельность Е.И. Пугачёва. Сюжет легенды о царе-старце Александре I достаточно полно отражен в ряде источников. Основным источником, в котором описана легенда о царе-старце, были сочинения томского купца С.Ф. Хромова, который довольно продолжительное время знал Фёдора Кузьмича, вел с ним духовные беседы и оказывал старцу посильную помощь. Первую публикацию его записей о старце осуществил в 1892 г. Е.З. Захаров [19], журналист, собравший записи бесед о старце с людьми, знавшими старца при жизни. Материалы были привезены в Санкт-Петербург и опубликованы в типографии Дома призрения малолетних бедных.
В более позднем «Кратком жизнеописании...» [20] С.Ф. Хромов составил полный список сбывшихся позднее предсказаний Фёдора Кузьмича, сотворенных им чудес исцеления, а также слухов о царственном происхождении, связанных с тайной его личности. Это собрание записей С.Ф. Хромова, которые он вёл с ноября 1852 г. до июля 1890 г., опубликованное в форме воспоминаний о старце. В соответствии с жанровыми особенностями «Краткого жизнеописания.» его следует классифицировать как мемуарный источник.
Высокую ценность такого типа источников для исследований отметила Л.Е. Бушканец. В статье «Проблема достоверности литературных мемуаров» она утверждает, что через мемуариста преломляются социально-политические, мировоззренческие, литературно-эстетические установки современных, близких ему групп общества [21. С. 21]. Исследователь считает, что нестыковки, ошибки и умолчания, встречающиеся в воспоминаниях, следует рассматривать как факты, свидетельствующие об особенностях авторского взгляда на события. С учетом данной специфики анализ мемуарных источников может выявить как аспекты мировоззрения определенной социальной группы исследуемого периода, так и авторский вариант отношения к описываемым фактам, в связи с чем источники такого типа имеют большую научную ценность.
Помимо записей С.Ф. Хромова, для полноты рассмотрения источников, отразивших сюжет о царе- старце, следует обратиться к документам полицейского расследования об истоках этой легенды [22-24]. Данное расследование проводилось в 1882 г., во время осуществления С.Ф. Хромовым деятельности по популяризации своих записей. Кроме того, при анализе распространенности, оценки и социально-общественной значимости легенды о царе-старце мы обратимся к материалам периодической печати. Местная печать
Томска воспринимала эту легенду весьма скептически: «Несомненно, это был рядовой среди сибирских поселенцев, каких были рассеяны по громадной стране сотни. Все его значение, весь ореол, каким окружили его почитатели, заключался в том, что в старике хотели видеть императора Александра I и так загипнотизировали и себя, и других этой мыслью, что после смерти старца создали настоящий культ его» [25. С. 118].
Представленные в перечисленных источниках версии легенды являются во многих случаях субъективными впечатлениями и частными мнениями авторов об описанной в них личности. Тем не менее их изучение и сопоставление представляет научный интерес, так как позволяет выявить основные общие черты репрезентации сюжета о царе-старце.
Потребность в обращении к историографии вопроса о типологии сюжета о царе-старце задана предметными рамками нашего исследования. Современная историография неохотно берется за изучение народной легенды о царе-старце, окружающей святого Феодора Томского, в миру Фёдора Кузьмича. К сожалению для исследователей, большая часть литературы, посвященной данной теме, носит публицистический или даже тенденциозный характер. Примером последнего является статья В. Мамаева «Легенда о царе Александре Благословенном и старце Фёдоре Кузьмиче», которую автор закончил эмоциональным выводом о невозможности заниматься какими-либо исследованиями по теме сюжета о царе-старце: «Словно ангел опрокидывал пальчиком их построения. И словно тот же ангел стоит на страже тайны кончины императора Александра. Вновь и вновь исследователи оказываются на распутье» [26]. Однако вряд ли с таким выводом можно согласиться, о чем свидетельствует и внимание ученых к данному вопросу.
Интерес к сюжету о царе-старце проявил и иностранный исследователь Барри Стоун. В монографии, посвященной феномену отшельничества и особенностям его проявлений в разных культурах, автор включил легенду об уходе Александра I в старчество в раздел об удалившихся от власти в отшельничество монархах [27. С. 97-98].
Имеются и примеры подъема интереса отечественных исследователей к комплексу социально-утопических легенд о «возвращающемся избавителе». Среди них заслуживает внимание монография И.И. Ломакиной, посвященная монгольским легендам об Амурсане и его возвращении через перерождение [28]. Эта легенда приобрела большое влияние на рубеже XIX-XX вв., позднее ей воспользовались в идеологических целях такие деятели гражданской войны в Монголии, как Джалама и барон Р.Ф. Унгерн-Штернберг. Безусловно, подобные факты подчеркивают рост научного интереса к этому типу социально-утопических легенд как в России, так и за рубежом. Но сюжет об уходе Александра I в старчество требует определения места не только в типологическом ряду сказаний о православных отшельниках-старцах, но и в ряду легенд о «возвращающемся избавителе», поскольку изначально он распространился в народе в форме слухов, без какого-либо активного участия самого старца Фёдора Кузьмича.
Упоминает этот сюжет и С.В. Привалихина в историко-биографической работе об императрице Екатерине Алексеевне, жене императора Александра I [29]. Свою позицию по вопросу об этом сюжете автор прямо выразила в самом начале исследования, задав риторический вопрос: мог ли император покинуть безнадежно больную жену, с которой был вместе 32 года, или не мог? [Там же. С. 6]. Отрицательный ответ, по мнению исследователя, очевиден, что делает исследование сюжета о царе-старце предметом не политической, а социокультурной истории.
Одним из последних историков, обратившихся к этому вопросу, является Н.Н. Иванов. В статье «Типология фольклорных текстов об императоре Александре I и Наполеоне Бонапарте» [30] он делает попытку вписать легенду о царе-старце и другие легенды об Александре I в типологический ряд фольклорных произведений. При этом исследователь совершил серьезное упущение, немотивированно, по нашему мнению, отказавшись рассмотреть легенду о царе-старце в контексте народных представлений XVIII-XIX вв., в частности «мифа о царе», предпочтя сравнение с другими сюжетами из фольклора. Это привело к тому, что сам автор не смог отнести легенду о царском происхождении Фёдора Кузьмича к какому-либо определенному типу: «Образ Александра Первого существенно мифологизирован и создан по законам текстов трех типов: легенда (романовская легенда и легенда о святом старце), семейное предание и агиография с чертами фольклора» [Там же. С. 199]. Далее Н.Н. Иванов отметил, что подобное размывание типовых и жанровых границ характерно для легенд этого периода, однако это также не проясняет положение легенды о царе-старце в типологическом ряду народных легенд XVIII-XIX вв.