О смысле интертекстуальности «Мастера и Маргариты»
Е.А. Иваньшина
В статье говорится о смысле интертекстуального прочтения «Мастера и Маргариты». Текст романа рассматривается как модель контркультуры, с позиций которой осуществляется выбор автором тех литературных кодов, из которых строится его собственная модель литературного поведения. Эти доминантные коды проявляются в ходе дешифровки в результате соотнесения интертекстуальных заимствований. При этом учитываются не только внешние заимствования, но и связи внутри романа и связи романа с другими булгаковскими текстами. Особое внимание в статье уделяется таким знакам заимствования, как костюм и деньги. В качестве ключей к роману актуализируются «Ревизор», «Скупой рыцарь» и «Граф Монте-Кристо», а сам роман представляется актом возмездия автора и осуществлением его внутренней свободы. Кроме того, в романе утверждается приоритет подлинного искусства перед реальностью.
Ключевые слова: интертекст, дешифровка, костюм, валюта, иностранец, ревизор, Скупой, Монте-Кристо, возмездие.
E.A. Ivanshina. THE MEANING OF INTERTEXTUALITY OF “THE MASTER AND MARGARITA”
The article deals with the meaning of intertextual reading of "The Master and Margarita". The text of the novel is considered as a model of counterculture, from the standpoint of which the author chooses those literary codes from which his own model of literary behavior is built. These dominant codes are manifested in the course of decoding as a result of correlation of intertextual borrowings. This takes into account not only external borrowings, but also the relationship within the novel and the relationship of the novel with other Bulgakov's texts. Special attention is paid to such signs of borrowing as a suit and money. As the keys to the novel, "The Inspector General", "The Covetous Knight" and "The Count of Monte Cristo" are updated, and the novel itself represents the act of retaliation of the author and the implementation of his inner freedom. Besides, the novel affirms the priority of genuine art over reality.
Keywords: intertext, decoding, suit, currency, foreigner, "The Inspector General”, covetous, Monte Cristo, retaliation.
Высокая степень интертекстуальности произведений М. Булгакова стала доказанным научным фактом; со времени появления статьи Б. Гаспарова [2] было опознано множество источников и культурно-исторических кодов «Мастера и Маргариты», которые представлены Е.А. Яблоковым в словаре-тезаурусе [18]. Проблема в том, чтобы все многообразие возможных источников романа получило своё непротиворечивое объяснение. И это объяснение мы получим, если посмотрим на роман не как на модель мира, а как на модель культуры.
Разграничивать текст культуры (наиболее абстрактную модель действительности с позиций данной культуры) и модель культуры (описание текстов культуры, построенное с помощью средств пространственного моделирования) предложил Ю.М. Лотман [9] Разница в том, что текст культуры отражает и оформляет мир как текст, а модель культуры - текст как мир., отметив, что потребность в создании собственной модели наступает на определенном этапе развития культуры [10. С. 501]. Такая модель является актом культурного самосознания, которое актуализируется в моменты культурных сломов, когда старые тексты вытесняются новыми; именно тогда вытесняемая традиция включает режим сохранности и помещает его внутрь сюжета [11. С. 5-155]. В такие моменты культура мобилизует свой защитный потенциал и обращается к собственным архивам. Для писателя это предполагает переход к стратегии дешифровки - перепрочтению культуры вспять, по принципу палиндрома. Подобно изнаночным действиям народной культуры такое чтение вспять играет роль акта, аннулирующего неправильную генерацию и возвращающего к исходному (или хотя бы к ближайшему) генерационному узлу [14. С. 53]. Обратное чтение превращает прежний план содержания в план выражения для иного содержания. При палиндромном прочтении читаемый текст неизбежно становится зеркалом других текстов, а традиция, если рассматривать её как единый интекст, -- эзотерическим кодом, требующим дешифровки.
Текст «Мастера и Маргариты» построен по принципу аналогового расширения; он представляет собой геральдическую конструкцию (термин А. Жида и М. Ямпольского) [17. С. 73], которая создает «лишь иллюзорную игру отсылок, референций, постоянно акцентируя одно и то же - игру кодов, выявленность репрезентации», тавтологически удваивая смысл; удвоение в «геральдической конструкции» требует третьего текста как источника цитирования [17. С. 76-82]. В нашем случае третий текст - текст культуры, образом которой у Булгакова является интекст (ершалаимские главы). Отношения подобия и обмена между текстом и интекстом отражают аналогичные отношения между булгаковским текстом и текстом культуры как сокровенным ресурсом, к которому отсылает роман. Знаками, актуализирующими этот обмен, являются факты внутрироманной интертекстуальности, намеренно выведенные пишущим в сферу самосознания. Так повествователем задекларировано подобие артефактов, переходящих из текста в текст в пределах романа: нож, похожий на нож Левия Матвея, сворованный им в хлебной лавке, окажется в московском Торгсине, у продавца, разделывающего лососину («Острейшим ножом, очень похожим на нож, украденный Левием Матвеем, он [продавец. - Е.И.] снимал с жирной плачущей розовой лососины ее похожую на змеиную с серебристым отливом шкуру» [1. С. 424]); тем самым вином, которое пил Понтий Пилат, Азазелло отравит вернувшихся в подвал любовников («Прошу заметить, это то самое вино, которое пил прокуратор Иудеи. Фалернское вино» [1. С. 450]); в этом же ряду может быть названо кровное родство Маргариты с одной французской королевой, подразумевающее литературную родословную героини. Вопросы крови, о которых Фагот говорит как о самых сложных вопросах в мире, имеют отношение к культурной памяти как наследству, связывающему пишущих в разные времена. Кровь синонимична деньгам и вину как наследуемый дар.
Когда становится очевидно, что булкаковский роман растворен в тексте культуры, что память культуры является не только идеей, но внутренней формой текста, его геномом, встает вопрос об упорядочивании и иерархии чужих текстов, «присвоенных» автором «Мастера и Маргариты», и о том, как они способствуют построению смысла, а главное -- каков этот парадигматический смысл, образующийся в результате фокусирования разных источников. Как «работают» знаки чужих текстов в мире «Мастера и Маргариты»? Какие субкоды (гены) являются доминантными? Как читается тот метатекст, который актуализируется через доминантные субкоды? Другими словами, «вместо подробного изучения отдельных заимствований следует реконструировать их “взаимопересечение”» [16. С. 79].
Булгаковский роман не скрывает своей литературности. Можно сказать, что на первый план здесь выдвигается именно литературность, «сделанность» изображаемого мира, а не его правдоподобие. Однако сделанность, вымышленность (удвоенная отсылками к другим текстам) в «Мастере и Маргарите» вовсе не исключает правдоподобия. Наоборот, рассуждая о смысле макрокомпозиции «Мастера и Маргариты», Лесскис видит его в «актуализации достоверности» того, что является романом (ершалаимского компонента) и «актуализации недостоверности» того, что является реальностью (московского компонента) [9]. Соседство московских и ершалаимских глав создает именно такую иллюзию (достоверности/недостоверности). Другое дело, что эта достоверность ершалаимского сюжета особого рода - литературная То же можно сказать о «недостоверности» московских глав: она тоже литературна. Столкновение двух регистров внутри одного романа - столкновение разных текстов, осознающих свою текстуальность.. И дело не в том, кто был свидетелем ершалаимских событий, а в том, как создать у читателя иллюзию соприсутствия. В этом смысле оппонентом автора является Берлиоз, который в первой главе убеждает Ивана, что вред его поэмы - в правдоподобном изображении Христа. Литература (такая, к которой имеют отношение и мастер, и Иван) не имитирует реальность, а проникает в неё и пересоздает В металитературной новелле И.Э. Бабеля «Мой первый гонорар» герой так формулирует мысль о превосходстве вымысла над реальностью: «Хорошо придуманной истории незачем походить на действительную жизнь; жизнь изо всех сил старается походить на хорошо придуманную историю».. Будучи с точки зрения реалиста Берлиоза липовым документом, именно литература создает живые свидетельства, по которым потом судится жизнь.
Внешний интертекстуальный ресурс используется в романе как аллегорический реквизит, взывающий к узнаванию, но приспособленный к собственно авторскому заданию. В этот реквизит входит и «готовое» пространство, используемое в качестве сцены (декорации), и «готовая» одежда персонажей. В частности, действие московских глав развернуто не просто в Москве, а в грибоедовской Москве, а Воланд появляется в первой главе одетым не просто в заграничный костюм, а в оперный костюм Мефистофеля. При этом важен не столько костюм как таковой, сколько сам факт костюмирования (облачения в чужую одежду). Этот прием, предполагающий переодевание, разоблачен и в самом романе [4], но отрепетирован он был в других произведениях: в «Зойкиной квартире» «ателье» лежит в основе двойного предприятия, которое становится моделью «двойного» булгаковского текста. Костюм у Булгакова - вещь заимствованная: он может быть либо заграничным (как платья в «Зойкиной квартире», костюм Ефросимова в «Адаме и Еве», костюм Воланда), либо украденным (как костюмы Милославского и Бунши в пьесах о машине времени). Нужно, чтобы читатель узнал, откуда он позаимствован.
Все переодевания (одевания и раздевания) в романе имеют смысл, подобный тому, который подразумевается в переходных обрядах, где переодевания сигнализируют о смене статуса. Но здесь это не переход из разряда «посюстороннего» в разряд «потустороннего», а переход из статуса «реального» в статус «вымышленного». Сшить костюм -- значит сделать литературным персонажем, заставить играть по своим правилам, написать судьбу. Такой костюм собирается сшить Берлиозу Воланд, когда пророчит ему отрезание головы («Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм» [1. С. 18]). При этом автор «Мастера и Маргариты» использует декорации и костюмы, уже бывшие в употреблении. Его костюмы шьются из материала, уже освоенного культурой. Под костюмом понимается не только одежда, но роль в целом как комплекс культурных ассоциаций. Важно, чтобы читатель узнал источник заимствования, но ещё важнее, чтобы он понял его смысл. В случае с Берлиозом костюмом является и фамилия, и способ умерщвления (и то, и другое выглядит театральным, «снятым» с кого-то другого). Вся первая глава романа - сплошной монтаж аттракционов. Вспомним говорящий заголовок В. Шкловского: «В жизни всё монтажно, только нужно найти, по какому принципу» [15. С. 148]. И там же: «Толстой говорил о сцеплении, о лабиринте сцеплений, - слово не ходит одно; слово во фразе, слово, поставленное рядом с другим словом, не только слово, это анализ, переходящий в новое построение. Этот тот лабиринт сцеплений, который имеет цель» [15. С. 150]. Цель - показать не просто смерть Берлиоза, а его казнь - важней источников. Казнь - возмездие (в данном случае - месть цензуре). Источником смерти названа Аннушка, пролившая подсолнечное масло; в комплексе с трамваем имя отсылает к «Анне Карениной», но это говорит не соотнесении Берлиоза с толстовской героиней (с ней скорей ассоциируется Маргарита), а с литературным способом отмщения (вспомним эпиграф к толстовскому роману).
Дважды в романе костюм полностью замещает персонажей: в эпизоде с исчезновением Прохора Петровича костюм пишет и в этой функции дублирует самопишущее перо; в эпизоде мести Маргариты Латунскому костюм подвергается действиям, имитирующим умерщвление критика за то, что он написал про мастера. Значит ли это, что персонаж тождественен костюму? В художественном мире Булгакова персонаж и костюм связаны отношениями подобия, что особенно очевидно в пьесе «Багровый остров»; но и там комический эффект возникает за счет того, что актер время от времени «вылазит» из роли. Костюм - условный знак, связанный с письмом (и писательством как реализацией функции письма). Условность одежды показана и на сеансе Воланда, и в финале романа, когда тонет в туманах колдовская нестойкая одежда участников свиты.
Условен и костюм Воланда. Одетый как Мефистофель, он разыгрывает на московской сцене роль, собранную из многих протопипов. Его функция - по сути функция настоящего ревизора - инспектора существующего лживого миропорядка, который он оценивает как взыскательное зеркало. В булгаковском киносценарии по гоголевской комедии чертами Воланда наделен Хлестаков: он подобен путешествующему с труппой (её составляет слуга Осип) артисту; в сцене с дачей «ревизору» взяток появляется денежный дождь, как в Варьете (разница в том, что деньги здесь ловит сам Хлестаков). Воланд - в каком-то смысле хлестаковская роль автора, поверившего в собственное могущество. Сравним знаменитое хлестаковское «Я везде, везде» и воландовское: «Дело в том <...> что я лично присутствовал при всём этом. И на балконе был у Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте, но только тайно, инкогнито, так сказать <...>» [1. С. 52]. Стихия ревизии показана Булгаковым в киносценарии как стихия слухов и зрелищ, питаемая зрительским любопытством (Бобчинский и Добчинский), удовлетворить которое и должен приглашенный «артист». Подобная атмосфера царит и в московских главах романа.
«Ревизор» в «Мастере и Маргарите» смонтирован с «Горем от ума» и «Пророком»; и коллизия ревизора, и коллизия пророка в булгаковском творчестве являются системными [5-7]. О вживлении в смысловую перспективу романа «Горя от ума» писал ещё Б. Гаспаров [2. С. 37]. Гоголевскую пьесу объединяет с грибоедовской ситуация «изображения знакомой среды при посредничестве заезжего гостя, перед которым аборигены выстраиваются в экспозицию» [13. С. 93]; По отношению к «Ревизору» и «Пророку» объединяющим является мотив прозрения (в «Пророке» прозревает будущий пророк, в «Ревизоре» - ревизуемые и театральная публика) и явления сверхъестественной судьбоносной силы.
В этом же смысловом поле находится ещё один ключевой для «Мастера и Маргариты» сюжет - «Граф Монте-Кристо». Неслучайно в пьесе «Адам и Ева» это любимая книга Маркизова, которую он читает до катастрофы и которая потом заменяется книжкой, найденной в подвале (Библией). В «Мастере и Маргарите» в подвале создается авторская версия книжки, а «Граф Монте-Кристо» уходит в подтекст. Об интертекстуальной перекличке между романами А. Дюма и «Мастером и Маргаритой» пишет В. Сиссаури (речь идет о романах «Иосиф Бальзамо», «Королева Марго» и «Граф Монте-Кристо») [12]. Автор статьи отмечает, в частности, что линия мастера почти точно повторяет все повороты в судьбе Монте-Кристо и что, заимствуя у Дюма те или иные мотивы, Булгаков сохраняет контекст сцены, её общую композицию, даже интонации отдельных реплик.