Национальная металлургическая академия Украины
Образы крестьянской паствы в представлениях духовенства XIX - начала ХХ века: социально-философский анализ
С.В. Савченко
Днепр. Украина
Аннотация
В данной статье речь идет о социальном конструировании крестьянского мира представителями духовного сословия. Церковь осуществляла собственную классификацию крестьянского мира, пытаясь унифицировать его в соответствии с несколькими социально-утопическими категориями.
Первая категория, связанная с дискурсом Просвещения, это «грязные суеверы», вторая - «богоносцы», рожденная славянофильством и религиозно-мессианским народничеством, третья - «протестанты», вызванная к жизни влиянием европоцентризма, и, наконец, четвертая категория вмещала в себя «сумасшедших параноиков», т.е., тех, кому не нашлось места в других классификационных нишах.
Выстраивание культурной коммуникации с крестьянской паствой в рамках указанных категорий являлось в руках Церкви инструментом семиотической модернизации аморфной и неструктурированной крестьянской паствы.
Ключевые слова: крестьяне, паства, образы, духовенство.
Анотація
Образи селянської пастви в уявленнях духовенства ХІХ - початку ХХ століття: соціально-філософський аналіз
С.В. Савченко, Національна металургійна академія України
У даній статті мова йде про соціальне конструювання селянського світу представниками духовного стану. Церква здійснювала власну класифікацію селянського світу, намагаючись уніфікувати його у відповідності з кількома соціально-утопічними категоріями. Перша категорія, пов'язана з дискурсом Просвітництва, це «брудні забобони», друга - «богоносці», народжена слов'янофільством і релігійно-месіанським народництвом, третя - «протестанти», викликана до життя впливом європоцентризма, і, нарешті, четверта категорія вміщала в себе «схибнутих параноїків», тобто, тих, кому не знайшлося місця в інших класифікаційних нішах. Вибудовування культурної комунікації з селянської паствою в рамках вказаних категорій було в руках Церкви інструментом семіотичної модернізації аморфної і неструктурованої селянської пастви.
Ключові слова: селяни, паства, образи, духовенство.
Abstract
The images of the peasant flock in the ideas of the clergy ХІХ - early ХХ centuries: socio-philosophical analysis
S.V. Savchenko National Metallurgical Academy of Ukraine, Dnipro
This article deals with the social construction of the peasant world by representatives of the clergy. The
Church played the most significant role in the mental modernization of the peasant estate in the nineteenth and early twentieth centuries. The Synodal Church sought to replace the archaic peasant worldview with a new imperial and synodal mythology. The task of Church politics and pastoral theology was the creation of semantic concepts, with the help of which a new classification of the amorphous, inert, archaic «mass of the people» should be carried out on the basis of clearly articulated, ideological parameters. The purpose of this article is to show with what ideas about the peasant flock the Russian Orthodox clergy came to the most important line of the historical existence of the Church - 1917.
The flock was unified in the sphere of social imagination. In the church consciousness, several generalized (and therefore reduced to stereotypes) images of the Christian flock formed. Each of them was the product of a more or less conscious influence of the prevailing secular ideologies. The church carried out its own classification of the peasant world, trying to unify it in accordance with several socio-utopian categories. The first category related to the discourse of the Enlightenment is «dirty superstitions». The second category is «God-bearers» («bogonostsy» - rus.) born of Slavophilism. The third category is «Protestants», brought to life by the influence of Eurocentrism. Finally, the fourth category contained «crazy paranoid people». They did not find a place in other classification groups. The construction of cultural communication with the peasant flock within the framework of these categories was in the hands of the Church an instrument of semiotic modernization of the amorphous and unstructured peasant flock. The practical significance of the studied representations is that their study will help to better understand the Soviet anthropological project of the twentieth century. The Author argues that the topic of mental representations needs further research.
Key words: peasants, flocks, images, clergy.
Постановка проблемы
Вопреки расхожим и стереотипным представлениям Церковь играла самую существенную роль в ментальной модернизации крестьянского сословия в XIX - начале ХХ в. Она стремилась заменить архаическое крестьянское мировосприятие новой церковно-синодальной мифологией, в которой ключевую роль играли бы откровенно выраженные или завуалированные современные идеи, органически связанные с Просвещением, позитивизмом, романтизмом, народничеством и даже социализмом. Задачей церковной политики и пастырского богословия было создание смысловых концептов, с помощью которых следовало провести новую классификацию аморфной, инертной, архаической «народной массы» на основании четко артикулированных, идеологических параметров.
Анализ исследований и публикаций. Созидаемая православными интеллектуалами «рационалистическая утопия» (термин Ю.
Лотмана) [30] была призвана служить инструментом воплощения идеалистических представлений в актуальную социально-политическую реальность [4]. По словам Ю.
Бессмертного, важность изучения пространства социального воображения состоит в том, что «структуры и социальная практика есть в первую очередь производное от представлений, с помощью которых индивиды и группы осмысливают окружающий мир. Представления оказываются как бы матрицей для конструирования самого общества. В том числе и его социального расчленения» [6,с.20]. Источниками исследования выступают тексты, главным образом, церковной публицистики XIX - начала ХХ в.
Цель данной статьи - показать с какими представлениями о крестьянской пастве русское православное духовенство подошло к важнейшей черте исторического существования Церкви - 1917 году.
Изложение основного материала
Преобразование архаического, неграмотного и суеверного крестьянина в образцового прихожанина связано с проектом построения идеального общества и идеального государства. Новый социально-антропологический порядок должен был возникнуть из «хтонического» хаоса прежней, архаической, до-имперской жизни, которая в глазах оппозиционной интеллигенции представала в виде нерасчлененного «мистического» единства. «До Петра, - писал Н. Минский, - весь русский народ во всех слоях, от царя до холопа, духовно представлял собой одну нераздельную массу, согретую одной и той же внешне обрядовой, жаждущей чудес религиозностью» [32, с.100]. «Народ» нужно было вывести из идиллического прошлого, сквозь ужасающее настоящее к великому и славному будущему, превращая «скотообразных существ», только видом напоминающих людей, как выразился Д. Фонвизин, в цивилизованных подданных и образцовых христиан [31, с.383]. Созидая идеальную паству, Церковь тем самым формировала идеальных подданных православной империи, прежде всего, нравственных, рациональных и послушных власти. Церковь помогала «Народу» идти в правильном направлении и осознавать свою «историческую миссию», мобилизируя его под идею великого государственного строительства. Этот процесс можно описать как «конфронтацию» между империей и крестьянством, когда более сильный соперник навязывал более слабому не только свои социальные порядки, но и миропонимание [13, с.5].
На уровне игры слов и поверхностных ассоциаций имперско-синодальный проект создавал видимость своей близости идеям Просвещения. «В естественном строе, так как люди все равны, то общее звание их - быть человеком», - утверждал Ж.Ж. Руссо, желая научить людей быть прежде всего людьми [44]. К природе часто апеллировали, подражая тону французского философа, естественностью восхищались как свежей пасторальной экзотикой, но значение этого слова менялось на противоположное. Как это не парадоксально, естественность формировалась искусственно. С помощью воспитания, предварительно исправив все его врожденные недостатки, человека можно и нужно привести к гармонии, порядку и счастью. «Духовный Регламент» предполагал, что «внушение простому народу есть врачевание немощи человеческой» [20,с.18]. Этот изъятый из хтонического хаоса индивид должен быть совершенно лояльным политически, немного грамотным и потому начисто лишенным суеверий.
Картина мира крестьянина до середины XIX в. мало кого интересовала. Крестьянин был «Другим». Он ассоциировался с «человекообразными существами, принадлежащими мифическим расам Востока, ведущим свой род от Каина» [55, с. 38]. Это существо, впрочем, было не безнадежным, его можно было превратить в человека путем «внушений», призванных «уврачевать немощь человеческую», то есть, глупость, темноту и суеверность. Человеческое сознание представлялось как сосуд, который можно опустошить и наполнить любым полезным содержанием. Как уже отмечалось, Церкви принадлежала особая роль в формировании идеала «нового имперского человека», при этом миссия духовенства, просвещающего народ, была более чем деликатной. Народ необходимо просветить, но лишь в той мере и таким образом, чтобы Евангелие с его индивидуалистическим радикализмом и идеями эсхатологического обновления мира не повредило консервативному государству. Православные пастыри на протяжении практически всего синодального периода рассматривали своих прихожан как умственно пассивную массу, которая усваивает внушаемые идеи в готовом виде, превращаясь в идеальных прихожан и идеальных подданных империи. Союз между имперским государством и Церковью предполагал унификацию огромного и разнообразного крестьянского мира. Его концептуальной основой были, по сути, просвещенческие представления об однородном пространстве и рациональном умопостигаемом мире, на вершине которого находится Высший Разум. Церковно-синодальная керигма (в самом широком понимании - как возвещение нормативных смыслов) опиралась на фундаментальный тезис: мыслить - значит унифицировать, т.е. «сводить явления к какому-то великому принципу» [23, с.37]. Для тех, кому не находилось места среди благонамеренной паствы, создавались другие ниши в новой рационалистической имперской классификации. В социокультурном пространстве, постепенно космизируемом чиновниками-демиургами, не должно оставаться зон логической неупорядоченности. Такой была установка нового просвещенного мышления.
Уже «Духовный регламент» Феофана Прокоповича (1721 г.) рассуждает о том, что неплохо было бы иметь такую краткую и понятным языком написанную «книжицу», способную включить в себя «все, что к народному наставлению довольно есть, а тыи книжицы прочитывать по частем в недельные и праздничные дни в церкве перед народом» [20, с.6]. Содержание этой «книжицы» в меру ее усвоения должно дословно и буквально совпасть с содержанием сознания «простого человека». Идея единого и несложного текста, который унифицирует религиозное сознание на всем всероссийском пространстве, оказалась лишь имперской мечтой. Ее осуществление было невозможно как по техническим, так и по мировоззренческим причинам. Барокковые духовные писатели, вроде Димитрия Ростовского, каждый раз, избирая «Народ» в качестве объекта внимания, испытывают неудобство, пытаются извиниться за «простоту слога» [42, с. 4]. Однако семиотика простоты свт. Димитрия была слишком тесно связана с барочной риторикой, игравшей темой простоты, умилявшейся простоте, но не стремившейся к действительному опрощению.
Во второй половине XIX веке ситуация изменилась: «Народ» из культурной периферии или вне-культурного пространства перемещается в центр культуры. Он сам становится культурой и Церковь не могла с этим не считаться. «Образованное общество», государство и Церковь заинтересовались «душой народа», то есть, глубинным содержанием сознания крестьянина. Эта переориентация была связана со стремительной модернизацией имперского общества [20, с. 32, 35], включавшей, помимо «растущей рационализации человеческого мышления и деятельности», индивидуализацию и новое, более глубокое, по сравнению с Просвещением, понимание человека. Он стал восприниматься как «микрокосмос» - «средоточие и вершина космических сил». Главное в этом человеке - уже не его разум, а его душа [54, с.73].
Если для «Духовного регламента» XVIII века рассудочность - едва ли не главная христианская добродетель, то в конце XIX века обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев противопоставляет «живую веру» народа «рассудочной логике» богословов [38]. Если архиереи-чиновники XVIII века считали своим долгом преследовать почитаемых народом старцев как «невежд», «суеверов» и «лицемеров», то архиереи эпохи последнего царствования, не переставая быть чиновниками, верили в то, что именно эти невежественные старцы спасут православие, империю и монархию [53, с. 23]. И даже то, что они не умели отличить старцев от проходимцев вроде Распутина, свидетельствует об окончательном утверждении народничества в церковном сознании, спутавшего народ с его симулякром. Победившее народничество стремится переместить сферу «высоких мыслей» из аристократических салонов в народные низы, мобилизовать массы в качестве носителей и движущей силы «благородных идей». «Пропагандисты «идут в народ», чтобы всю Россию обратить к своей доктрине», - писал в то время М. Катков [24].
Все усилия интеллигенции состояли в том, чтобы заменить аутентичную народную культуру имитационными «правильными образцами». Крестьян стали убеждать в нужности для них многих вещей, без которых они как- то обходились все прежнее время, например, общей аграрной программы, общего идеального прошлого, социализма или национальной идеи. Культурная политика идеологической унификации паствы внедрялась во все сферы церковной жизни. Собрания крестьян, слушавших долгими зимними вечерами чтение Библии каким-нибудь сельским грамотеем, стали подозрительно напоминать протестантские секты, хотя раньше на них никто не обращал внимания. Их старались заменять внебогослужебными собеседованиями, библейскими курсами и часами для катехизации - практиками, невиданными в прежние времена. Крестьянскую интеллектуальную активность должен был курировать и даже возглавлять священник. Главное - писать об этом регулярные рапорты в духовную консисторию, втиснув духовные поиски читателей Евангелия в рамки строгой отчетности.