Протестанты
социальный утопический классификация крестьянский духовный
Российская империя - государство, хоть с опозданием, но идущее по европейскому пути, поэтому «закономерности» этого пути - это обязательные пункты на маршруте в цивилизованный мир. Можно было, подобно К.Н. Леонтьеву, отрицать и очернять этот путь, называя его погибелью [29], но нельзя было не замечать, что именно по нему движется империя в пореформенное время. Модернизация страны была неотделима от ее вестернизации, одним из влиятельнейших агентов которой выступила государственная церковь.
Она стремилась провести «ментальное» обновление подотчетного ей сообщества, но совершить это под видом «возвращения к истокам», к идеально-каноническому устройству, «обновления» некой идеальной христианской старины, возрождения «золотого века» православия. Проблема локальных крестьянских миров, которые выпадали из проекта «обновленного православия», принципиально не модернизировались и не унифицировались в желательном направлении, решалась путем их «перетолкования». В рамках доминирующей логики вестернизации неудобные крестьяне попадали в разряд «протестантов». Миссионеры и богословы делали все возможное для того, чтобы навязать эту идентичность крестьянским сектам, не поддающимся обращению в православие, и хотя бы под таким именем вывести их на магистральный путь прогресса имперского общества. Мифологема Реформации, искусственно навязанная крестьянским сообществам, как и мифология Контрреформации, которую православные миссионеры приспособили к самооценке собственной деятельности - выступали инструментом «ускоренного» прохождения европейского пути развития. Точнее, это создавало соответствующую иллюзию.
В новом формирующемся мире не могло оставаться пространств концептуальной неупорядоченности, «ничьих», т.е. несемиотизированных зон и «ничьих» людей. Новое общество испытывало интерес к человеку, его поступкам, мыслям и высказываниям. Его уже никак нельзя было оставить в покое из опасения, что к сознанию, чистому от какой-либо идеологии, первыми доберутся конкуренты: либералы, социалисты, анархисты, марксисты, сектанты и вообще кто угодно. В первую очередь это касалось «безмолвствующего большинства». Крестьян нужно было непременно вывести из их замкнутых локальных миров, включив в большое идеологическое общество.
Приписывание протестантской идентичности читающим Евангелие крестьянам означало распространение власти имперских интеллектуалов на те «реликтовые» социальные группы, которые еще не были вовлечены в новый цивилизационный проект и оставались идеологически неосвоенными. «Классификация, - писал К. Леви-Стросс, - какой бы она ни была, ценна сама по себе, - это лучше, чем отсутствие всякой классификации» [28, с.120]. Тем более это замечание справедливо в отношении к XIX веку. Интеллектуалы этой эпохи демонстрировали «почти маниакальную тягу» к классификации. Речь шла о стремлении «к систематизации мира как предмета науки, к созданию целостной картины соотнесенных между собой форм бытия» [26, с.187]. Реальность, как природная, так и социальная, считалась познанной после завершения процедуры упорядочивания мира в соответствии с естественными или социальными законами. В существовании и неумолимом действии последних, именуемых иногда «социальной механикой» [21], до определенной поры мало кто сомневался. При этом, создавая идеальные схемы для трансформации реальности, классификаторы стремились создать видимость того, что они всего лишь фиксируют объективное положение вещей.
Штундисты, по чисто внешним признакам, включая обстоятельства их обнаружения, лучше всего соответствовали тем религиозным сообществам, которыми можно было бы заполнить пустующую классификационную нишу - «русской реформации» или «русского протестантизма». Будучи вплоть до начала XX в. сетью локальных, разрозненных и почти несвязанных друг с другом крестьянских сектантских сообществ, штунда с помощью нарративных манипуляций превратилась в респектабельное «реформационно-протестантское движение», «русский протестантизм», или, как выражаются некоторые авторы, «потерянный шанс» обрести собственную Реформацию [62]. Мы имеем все основания говорить о соучастии миссионеров, богословов, церковных чиновников, пастырей и просто публицистов-интеллектуалов в конструировании этого мифа.
В теоретическом смысле вопрос состоит не в том, чтобы выяснить как штунда появилась, развивалась и как ее преследовали «реакционные» власти вместе с Церковью (хотя целостной и объективной фактографии этого процесса до сих пор не существует), а каким образом обычные крестьянские секты, которые в том или ином виде существовали со времен стригольников, жидовствующих, Феодосия Косого и Матвея Башкина, стали интерпретироваться в качестве «русского протестантизма», а международное баптистское движение сочло необходимым узнать в крестьянах-иконоборцах своих героических единомышленников и предшественников. Мы имеем дело с принципиально важным фактом расхождения между историческими реалиями и социально-утопическим воображением - «рационалистической утопией» XIX века.
Сумасшедшие параноики
Наконец, были крестьяне, которые не вписывались ни в образ покорного и подающего большие надежды «народа-богоносца», ни в образ добрых, хотя и «суеверных дикарей», не напоминали они и «протестантов». Используя термин Виктора Тернера, это «лиминальные персонажи», которым не находилось места в существующих классификационных схемах и которые в силу слабости собственной интеллектуальной рефлексии не могли сопротивляться внешнему знаковому насилию. «Лиминальные существа, - писал Тернер, - не здесь, ни там, ни то, ни се; они в промежутке между положениями». Главное - эти «существа» своей непонятностью и промежуточностью внушают страх обществу и регулярному государству. Они кажутся зловещими, опасными и оскверняющими [49, с.169,181]. В отношении тех сектантов, которые не укладывались в интеллектуальные схемы западного опыта (хлыстов, скопцов, шалапутов, малеванцев) применялась репрессивная психиатрия: тех, кого не удавалось превратить в «протестантов», ожидало лечение от паранойи (как К. Малеванного), или, в лучшем случае, уголовное преследование, тюрьма и ссылка. Чиновниками, миссионерами, этнографами, журналистами, врачами и богословами создавался обобщенный образ сектантов-изуверов, лишенных какой бы то ни было связи с цивилизацией и человеческой нравственностью. Они подозревались в «свальном грехе» и ночных оргиях, индуцируемой истерии, сумасшествии, преступных замыслах против общества и правительства, членовредительстве, революционных настроениях и т.п. Еще их называли «мистиками», в отличие от «сектантов-рационалистов», к которым также относились плохо, но все же более терпимо. Мистика в представлении типичного интеллигента XIX века - это нечто ненужное, темное, иррациональное, непонятное, даже враждебное. По словам Н. Бердяева, «господствующее сознание этого мира видит в мистике или психологическую ненормальность или <...> чудачество». Мистика все нормальные люди почитали «отпетым», для мистиков уже готовы «богадельни, в которых с будут обращаться с ними как с тихими помешанными» [5, с. 8]. Мистика приравнялась к безумию.
Естественно, что крестьяне, религиозное поведение которых было признано девиантным, не поддающиеся правильной классификации, признаются «мистиками», т.е. предметом интереса полиции и психиатров. Вплоть до конца XIX века были принято считать, что Россия отстает от цивилизованной Европы по числу душевнобольных: всего лишь 1 больной на 1000 здоровых. При этом причина отставания объяснялась общим культурным фактором: «культурная отсталость России по сравнению с Западной Европой обеспечивает и более низкую заболеваемость психическими заболеваниями». Но на рубеже Х1Х-ХХ вв. такая точка зрения была признана заблуждением, были проведены новые исследования по новым критериям и Россия успешно преодолела свою отсталость в этом отношении [27]. Случилось, собственно, то, что ранее произошло на Западе. Станислав Гроф описал это так: «Иудеохристианская религиозная традиция официально считается основой и фундаментом западной цивилизации. В каждой комнате любой гостиницы в ящике ночного столика есть Библия, и высокопоставленные политики в своих речах упоминают Бога. Однако если у члена религиозной общины возникнут мощные духовные переживания, подобные тем, которые испытали многие значимые в истории христианства личности, священник, скорее всего, направит такого человека к психиатру» [14].
Удивительным образом резкое увеличение количества религиозно мотивированных параноиков совпало с появлением новой «объективной психиатрии» В.М. Бехтерева [7] и открытием первой в империи психофизиологической-лаборатории в Казани [59, с.125]. Отказавшись от «субъективной психологии», ученый решил объяснить психологические явления языком физиологии и анатомии, например, то, что раньше называлось «мыслью», он обозначил в качестве «заторможенного сочетательного рефлекса». В духе «подлинного научного материализма» были резко обозначены пределы «нормальности». Как следствие, любое религиозное воодушевление могло быть интерпретировано в качестве органического психического заболевания. Религиозный опыт превращался в физиологию [15].
Лучший пример - Кондрат Малеванный, крестьянин из Киевской губернии, провозгласивший себя Христом во втором пришествии. Он был арестован и подвергнут насильственному лечению в нескольких психиатрических клиниках, в том числе, и в казанской. Его случаем как раз и занимались такие светила репрессивной медицины как В.М. Бехтерев и И.А. Сикорский, поставившие Малеванному и его последователям диагноз «паранойя». Она оказалась заразной «психопатической эпидемией», охватившей массы населения, которые предавались «стадному экстазу». [47]
Миссионеры и богословы, взявшие на себя ответственность за теологическую рецепцию религиозной жизни, в целом были согласны с такой трактовкой. Специальная богословская комиссия Третьего Миссионерского съезда в Казани признала, что у Кондратия Малеванного paranoia religiosa - как следствие, с одной стороны, злоупотребления спиртными напитками, а с другой, непосильных размышлениях о Библии. Богословы решили, что Малеванный находится в «болезненном психопатическом состоянии», а крестьяне и мещане, адепты движения, всего лишь «истерические невротики». Логика этой богословской экспертизы исключала традиционную гипотезу о кознях бесовских сил, искушающих «темных» и «невежественных» крестьян.
Между тем, псевдомессианство - это обязательный атрибут подлинной, живой, несхоластической религиозности. Ложные мессии были всегда, но в традиционной христианской картине мира они трактовались как еретики и «антихристы», но не сумасшедшие. Феномен псевдомессианства вполне естественный, ожидаемый и даже «программируемый» догматическими установками христианства.
Выводы
Клод Леви-Стросс в одной из своих работ поднял важный вопрос о познавательной ценности классификации. Он пришел к логичному заключению, что любая классификация лучше, чем ее отсутствие. Однако остается вопрос: «является ли разработанный тип порядка объективной чертой феноменов или приспособлением, сконструированным ученым»? [28, с.120] Мы склоняемся ко второму варианту ответа, с тем замечанием, что конструированием социальной реальности занимаются не только ученые, а все, кто способен писать и тем самым влиять на общественное сознание. Одну часть крестьян (номинально православную) с помощью пропагандистских и классификационных манипуляций превращали в лояльный к самодержавно-православной власти «народ-богоносец» (игнорируя или «преодолевая» естественное ассоциативное мышление - «суеверия» - как матричную основу его мировоззрения); другую - в «протестантов» - игнорируя или нарративно преодолевая аутентичный образ мышления, настоящую картину мира, далекий от какого-либо протестантизма характер верований. «Протестантизация» штунды как формы народной, преимущественно крестьянской религиозности, явилась одним из способов искусственной, нарративной модернизации крестьянского социума. А усиливающийся интерес власти к психиатрии указывал на судьбу тех, кто не впишется в официально признанную рационалистическую схему. В любом случае - искусственный нарратив должен был заменить действительность, изготовить культурные образцы реальности, чтобы заменить ими реальность настоящую.
Представления духовенства о крестьянской пастве стали ключевым элементом социально-утопического дискурса, «материализовавшегося» в начале 1917 года. Тогда Церковь впервые встретилась лицом к лицу с крестьянской паствой без посредничества светской власти, переставшей быть блюстителем православия. То, что она увидела вместо выдуманного идеала, заставило будущего патриарха Алексия (Симанского) признать: «Нет ничего святого у русского человека». В письме своему духовнику владыка писал: «Если выразить конкретное мое душевное состояние, то могу сказать, что все совершающееся коробит душу, делается противным видеть, до чего хам - русский человек...» [37] 1917 год стал годом крушения всех проектов преображения мира и человека, кроме большевистского. Последний предусматривал не просто опрощение, а крайнюю примитивизацию индивида и общества, редукцию всех общественных отношений к элементарным бинарным оппозициям, находившим свое предельное выражение в плакатных лозунгах. Для крестьянского мира этот проект оказался самым близким и понятным, поскольку вписывался в «стихийно-коммунистические» народные ожидания. В. Андриевский и другие идеалистически настроенные деятели украинского движения, проводя съезды крестьян, были буквально шокированы их жестким требованием «коммунизировать» буквально все, включая хаты, сады, штаны и даже жен [1]. Как и духовенство, украинская интеллигенция создавала в своем воображении несколько другой образ народа, оказавшийся нежизнеспособным.
В имперско-синодальный проект «Идеальная паства - образцовые подданные» имплантировались тот набор нравственных и мировоззренческих характеристик, который впоследствии был использован властью в проекте «советского народа» и «советского человека». Простой, непритязательный, скромный в материальных запросах, суеверный в быту, но не слишком религиозный, доверчивый к официальной информации и восприимчивый к пропаганде, послушный любой власти - «советский человек» в, значительной мере легко сменяющим поверхностную мировоззренческую оболочку - был продуктом исследуемых нами антропологических представлений.
Библиографические ссылки
1. Андрієвський, В. З минулого (1917 рік на Полтавщині). Берлін, 1921. 159 с.
2. Ахиезер А., Козлова Н. Матвеева С. Модернизация в России и конфликт ценностей. М., 1994. 250 с.
3. Беллюстин, И., Свящ. Описание сельского духовенства. Лейпиг, 1858. 16 с.
4. Бергер П., Лукман, Т Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995. 336 с.