Фигура Отца в любой религии воплощается в представлении о Боге. Бог рассматривается как творец (в иудаизме, христианстве и исламе), спаситель мира и людей (в высшей степени эта роль акцентирована христианством), как носитель абсолютного знания (промыслитель), из чего видится его власть над судьбами мира, объединяющее начало и регулятор поведения людей.
Так, Ж. Лакан выделяет три функции Отца: символическую, воображаемую и реальную [7]. Символическая функция прямо
связана с законностью, функция воображения позволяет наделить Отца некими атрибуциями, реальная функция способствует формированию возможности получить разрешение на усвоение определённых правил и норм. Отец, следовательно, играет важную роль в когнитивном и эмоциональном развитии ребёнка и помогает дистанцироваться от матери, формируя тем самым ответственность и адекватную самооценку, чего как раз и не хватает зависимому человеку. Поэтому замещающая реального отца религиозная фигура Бога способствует «освобождению человека от метаний под влиянием множества целей и делает его более сильным и целеустремлённым» [3, с. 448].
О религиозности как проявлении зависимости писали многие исследователи общества и религии. Так Г. Зиммель даёт характеристику этого чувства в метафизическом ключе: «Глубинное основание, опираясь на которое, категория религиозности может стать формой социальных связей, создано благодаря удивительному сходству, существующему между отношением индивидуума к божеству и его отношением к социальной общности. Решающую роль здесь играет, прежде всего, чувство зависимости. Индивидуум чувствует себя привязанным к всеобщему, высшему, к тому, из чего он возникает и куда уходит, чему он отдаёт всего себя и от чего он в то же время ожидает освобождения и избавления» [4, с. 558]. В социально-психологическом аспекте религиозность как зависимость выражается в особенностях поведения верующих, рассматривающих свою погружённость в религиозную жизнь как средство преодоления одиночества (Э. Фромм), средство решения жизненных проблем (практика обращения за советом к авторитету церкви, духовному наставнику или общине в целом), снятие ответственности.
Методология и методы исследования. Использован анализ философской и социально-психологической научной литературы по проблематике исследования, а также метод качественного моделирования для теоретического построения социально-психологического механизма формирования внешней религиозности как варианта нехимической зависимости.
Результаты исследования и их обсуждение. Базируясь на теоретических разработках З. Фрейда, современных психоаналитиков, Г. Олпорта, можно смоделировать следующие структурно-динамические особенности формирования механизма религиозной аддикции. Бесспорно, что фундамент данного варианта зависимости формируется в детстве. Адекватное взаимодействие ребёнка с фигурами Отца, удовлетворяющего потребность во внешней безопасности, и Матери, которая обеспечивает безопасность в микросреде, позволяют ребёнку сформировать онтологическую уверенность. Как отмечал Р У. Лэйнг, «такая изначально онтологически защищённая личность будет встречать все социальные, этические, духовные, биологические превратности жизни с чувством, в основе которого - непоколебимая уверенность в своей собственной реальности и идентичности, а также в реальности и идентичности других людей» [8, с. 47].
Если же состояние онтологической защищённости не достигнуто, то обычные жизненные обстоятельства представляют постоянную угрозу, потребность в безопасности не удовлетворяется. Ребёнок, по образному выражению Р Лэйнга, живёт, «не чувствуя себя живым» [Там же, с. 50]. То есть уже в раннем возрасте диагностируется внутриличностный конфликт, связанный с неадекватным отношением к ребёнку самых близких ему людей - родителей, что приводит и к неадекватному восприятию себя. Несомненно, оценка себя - не менее сложная задача, чем оценка мира, требующая определённой его организации. Самоотношение служит знаменателем, выражающим меру принятия или непринятия себя, положительное или отрицательное отношение к себе, на основе которого складываются как отношения с миром по принципу «доверяю - не доверяю», так и представление о себе.
Такое взаимодействие с миром приводит к напряжению и усилению определённых эмоциональных переживаний, в первую очередь, страхам и невротической тревоге. Р. Мэй, разводя понятия «нормальной» и «невротической» тревоги, указывает на механизм невротической тревоги, смысл которой - в попытке личности «принять на себя громадную долю небытия ради того, чтобы сохранить каплю бытия» [10, с. 311]. Грань между «нормальным» и «невротическим» как раз в том, что «активность становится компульсивной», т.е. это попытка «ослабить напряжение без разрешения лежащего под ним конфликта» [Там же, с. 301]. Таким образом, первым шагом к формированию внешней религиозности выступает неудовлетворённая потребность ребёнка в безопасности, которая становится хронической и приводит к низкому уровню адаптированности в мире, напряжению и невротической тревоге. «Индивидуум ощущает себя человеком, которому, чтобы спастись и не утонуть, необходимо прилагать постоянные, напряжённые, отчаянные усилия» [7].
Личности необходимо найти способы, которые позволят снизить напряжение и удовлетворить потребность в безопасности. Личность, особенностью которой является неспособность решать свои проблемы самостоятельно, неуверенность, низкий уровень самосознания, неумение управлять своими желаниями, может выбрать различные способы психологической защиты от себя и от мира. Однако у такой личности психологические защиты чаще не осознаваемы и плохо контролируемы. Поэтому выбираются такие способы адаптации, которые не требуют от личности уверенности и ответственности и несут компенсаторную функцию. Одной из таких защит и может стать обращение к «внешней» фигуре, которая может выполнять жизнеохранительные или утешающие действия. Именно религиозность позволяет человеку «предстать перед опасностью во всеоружии» [10, с. 303].
Далее происходит выработка своеобразного аддиктивного ритма, другими словами, при столкновении с жизненными трудностями человек преодолевает их с помощью религиозных правил и норм. Так, например, достаточно большое количество людей считает болезни «божьим наказанием», поэтому самый простой способ вылечиться - выполнять определённые ритуалы. Так формируется аддиктивный стереотип поведения. Когда «аддиктивный подход зарождается в глубине психики, он характеризуется установлением эмоциональных отношений, эмоциональных связей не с другими людьми, а с неодушевлённым предметом или активностью. Человек нуждается в эмоциональном тепле, интимности, получаемой от других и отдаваемой им. При формировании аддиктивного подхода происходит замена межличностных эмоциональных отношений проекцией эмоций на предметные суррогаты» [5, с. 9]. Этот механизм проявляется в таком виде религиозной практики, как культовая деятельность. Культ (в первоначальном значении - как обряд, а не как община, секта) - это разновидность религиозной деятельности, имеющая символическую природу. Здесь символический характер приобретают, прежде всего, предметы культа, а затем и манипуляции с ними. Генетически культовая практика всех религий восходит к древней магии как ранней форме религии. Но в настоящее время магию относят к оккультным практикам, выводя за рамки обрядности, практикуемой в развитых институционально оформленных религиозных организациях. Попытку исследовать эту сферу с точки зрения формирующихся аддикций предпринял А.Ю. Березанцев [2]. В то же время следует подчеркнуть, что оккультная аддикция является только частным случаем религиозной аддикции, а последняя во многих случаях выступает способом компенсации различных психотравм, либо неудовлетворённых потребностей.
Как известно, религия удовлетворяет потребность в коммуникации, а религиозные лидеры, будучи, как правило, харизматическими личностями, используют такие средства психологического воздействия, которые формируют зависимость адептов от личности лидера. В замечательном документальном исследовании, предпринятом известным японским писателем Хару - ки Мураками, где были собраны интервью и беседы с членами секты «Аум Синрикё», оставшимися на свободе и не имевшими прямого отношения к теракту в токийском метро, можно найти не одно свидетельство, указывающее на этот тип зависимости. Так, один из послушников секты рассказывает: «Учитель собрал нас на проповедь и, заходясь кашлем, заявил: «Меня травят газом». С потемневшим лицом, он выглядел совершенно измочаленным. Поразительно реальная сцена - эффект присутствия был так силён, что оставалось только перейти в послушники. «Я протяну месяц, не больше. И тогда братству конец. Пока этого не случилось, я хочу, чтобы все, кто мне верит, собрались вокруг меня. Станьте моим щитом». Это была по-настоящему яркая проповедь. Она задела за живое всех, заставила людей усомниться в своей вере: если с Учителем такая беда, а ты ничего не можешь сделать, чего стоит твоя вера? После этого послушниками стали сразу человек триста. Так получилось, что эта волна захлестнула и меня. Произошла ловкая подмена религиозного чувства на верность гуру» [11, с. 184].
Таким образом, бывшая в начале адаптивной защитная модель поведения превращается в хронический и патологический метод выбора при встречах с трудностями и реальными требованиями жизни. Религиозная Сущность, с помощью которой человек решает свои проблемы, становится самообеспечивающей системой и берёт ответственность на себя, позволяя человеку избежать чрезмерного для него бремени ответственности. Стоит обратить внимание на этимологию термина «ответственность». В русском языке традиционно под ответственностью понимается вклад человека в определённую ситуацию. Другое значение как способность к ответу на сигналы окружающей среды - естественно для англоговорящих, поскольку словосочетание response + + ability переводится дословно как «способность отвечать». В русском языке такого соответствия нет. Поэтому русскоговорящие с большим трудом понимают, в чём ответственность человека при включённости в диалог со средой. На уровне научных дискуссий это может звучать достаточно схоластически, но когда в реальной психокоррекционной работе возникает необходимость вернуть клиента к ответственности за его состояние и переживания, выясняется, что для него любая ответственность синонимична чувству вины.
Механизмы ответственности рассматриваются в экзистенциально ориентированных психологических исследованиях. Е.В. Чумакова и С.П. Лукьянова, анализируя ответственность в темпоральном ракурсе, отмечают, что осознание ответственности располагается в континууме между экстернальностью и интернальностью [17]. В интернальной сфере возникает понимание авторства выбора, в то время как в экстернальной сфере оно исчезает. «Осознание ситуации выбора включает в себя и признание того, что этот выбор совершает именно личность, а не родители, случай, судьба и т.п. Если подобное осознание отсутствует, то и прогноз последствий становится автоматически ненужным: нет необходимости прогнозировать последствия, если выбор не осуществляется или он осуществляется вне - личностными силами [Там же, с. 40]. Это характерная особенность религиозного мировоззрения бывает выражена с меньшей или большей интенсивностью, в максимальном виде - как установка на фатализм (в концепции предопределения), которая встречается как в христианстве, так и в исламе.
Проблема ответственности распространяется и на отношение аддикта к своему здоровью. Ярким примером выступает ситуация пандемии COVID-19, когда несмотря на прямой запрет и необходимость самоизоляции, многие религиозно ориентированные граждане отправились на пасхальную службу в храмы.
Выводы. На основании изученной социально-психологической и философской литературы можно выделить основные особенности личности, склонной к аддиктивному поведению:
- низкий уровень переносимости трудностей повседневной жизни;
- комплекс неполноценности;
- внешняя социабельность (в сочетании со страхом перед устойчивыми эмоциональными контактами);
- внешний локус контроля (человек считает ответственными за свои беды и неудачи внешние факторы);
- избегание ответственности;
- зависимость [20].
Имея представление об индивидуально-личностных особенностях аддикта, можно выделить следующие этапы формирования религиозной аддикции:
1. Низкий уровень переносимости трудностей повседневной жизни, сформированный чаще в детском возрасте.
2. Хроническая неудовлетворённость потребности в безопасности, которая требует компенсаторных форм защиты.
3. Нарастание напряжения и усиление невротической тревоги.
4. Поиски «защитных» механизмов для снятия напряжения.
5. Творческое приспособление через установление связи личности и религиозной сущности, как следствие - снятие напряжения.