Пренебрежение эстетическим: историко-философская реконструкция проблемы
М.Ф. Литвинов, Воронежский государственный университет
Аннотация
Статья посвящена вопросу о границах чистой философской мысли. Через критическое осмысление той роли, которую играет эстетическая составляющая в философском акте, рассматривается возможность философского дискурса.
Ключевые слова: эстетика, эстетическое, артистическое, художественное, эстетический режим, созерцание, реальность, объективность, произведение, идея, трансцендентальная философия, диалектика, феноменология, экзистенциализм, постструктурализм, нейтральность, виртуальность.
Abstract
The purpose of this study is to examine thoroughly the bounds of unalloyed philosophical thought. The aspect explored is the facilities and the downsides of the philosophical discourse realized via critical assessment of perception. The goal is to show the role of an aesthetic component in the philosophical act, to call attention to what might be overlooked as significant form of cognition.
Key words: aesthetics, aesthetic, artistic, aesthetic regime, reflection, contemplation, reality, objectivity, work, idea, transcendental philosophy, dialectics, phenomenology, existentialism, poststructuralism, neutrality, virtuality.
Условие пренебрежения «эстетическим» заключается, во-первых, в низведении его до ступени познания (низшей или единственно возможной, здесь не имеет значения), на которой возможна лишь фиксация некоторого нечто в качестве чего-то иллюзорного, обманчивого, но бесспорно наличествующего. Речь идет о ступени, которую мы должны перешагнуть, утверждаясь к чему-то более значимому, объективному, а в случае неприятия ценностного и объективирующего ракурсов рассмотрения окружающей действительности -- бытийному. Но даже если никакой ступени и остающейся при своем диалектики не подразумевается вовсе, просто за ненадобностью, в виду исходной открытости и непосредственной доступности реальности, предполагаемой методологией «эмпиризма», охватывающего широкий спектр философских учений, все же здесь также требуется либо определенное изменение способа восприятия для вычленения первичных качеств, либо трансцендентальная редукция, либо трансцендирование к наиближайшему бытию.
Поэтому переход в иную по отношению к поверхностности являющегося нам мира плоскость его понимания так или иначе необходим, только в данном случае как нисхождение к истокам, а следовательно, установка на пренебрежение эстетическим может уживаться также и с таким подходом и оставаться в действии, поскольку возвращение [от истоков] «назад к вещам» оказывается вовсе еще не гарантировано методом, как бы и не предполагающим их оставлять1. Перед нами вновь разворачивается бездна, которую не под силу заполнить никакой работе по интерпретации.
Она ускользает от нашего пытливого взгляда и лишает возможности достичь чаемого истока. В этой ситуации остается только один выход -- гегелевская идеалистическая нейтрализация дурной бесконечности. Только абсолютное, (онто-)логическое, мысль могут вывести из этого противоречия, указав эстетическому на его подчиненное положение, диалектически возвысив «чувственное» до своего уровня. Примечательна в этом отношении критика эстетического, что исходит от Георга Вильгельма Фридриха Гегеля и Мартина Хайдеггера, и это при том, что оба воздают ему должное: один - объявляя искусство сферой обнаружения Абсолюта, другой - подводя под «афyos» «aпoOpaig». Однако и тот и другой относятся к эстетическому с недоверием, отводя ему роль субъективизирующего фактора, не позволяющего искусству адекватно выразить Абсолютное, а переживанию (Erlebnis) -- выйти к онтологическому уровню понимания художественного творения «... Любой переход от феномена к рефлексии, каковая сама реально анализирует таковой, или же к совершенно иначе устроенной рефлексии, какая подвергает расчленению его ноэму, порождает новые феномены, и что мы впали бы в заблуждение, если бы стали смешивать новые феномены, которые в известной мере являются преобразованиями прежних, с прежними и все заключенное -- реально или ноэматически -- в новых приписали бы прежним» [1, с. 315]. Этот гуссерлевский пассаж поразительно соответствует критике Бартом денотативного языка как языковой утопии и его пониманию коннотации. Хотя у самого Гуссерля достижение объекта в «живо-телесном» опыте его восприятия постулируется в качестве фундамента, на котором воздвигается здание феноменологии, а немодифицируемый объект прадоксического естественного видения -- исходное начало феноменологической дескрипции. О критике Хайдеггером гуссерлевского концепта Erlebnis см. параграф последней работы Жана-Мари Шеффера «Эстетический опыт» под названием «Является ли понятие эстетического опыта бессодержательным?», а также критику со стороны самого Шеффера позиции Хайдеггера относительно концепта «опыт» в следующем параграфе «Что такое опыт?».. Того и другого объединяет тезис о смерти искусства, смертельный удар которому наносит эстетическое, живой опыт переживания действительности, к коему неправомерно сводится понимание художественного творения.
Феноменологический проект Гуссерля также немыслим без обращения к абсолютному, в данном случае эйдетической составляющей переживаемого, проясняемой посредством многоступенчатой редукции. Но несмотря на это, в отличие от великих онтологов, он не стремится к откровенной однозначности в вопросе о связи абсолютного имманентного и сомнительного трансцендентного, эйдетического и того, что дает себя в «живо-телесном» опыте восприятия, рядополагая, с одной стороны, чистоту и независимость логического от психологического, а с другой - интуитивную доступность естественным образом обретаемой из первоисточника предметности. Более того, для Гуссерля важно сохранить двусмысленность, но лучше было бы сказать -- коррелятивность этой связи: «...для феноменологии в ее классической формулировке, опыт (Erfahrung) и переживание (Erlebnis), далекие от того, чтобы быть противоположенными друг другу, образуют два способа осмыслить одну и ту же вещь, как структуру и как событие, из которого эта структура вычленяется. Взятый в этом смысле слова, опыт обрывает все исключительные связи с чувственным и больше не сводится к нашим индивидуальным взаимодействиям с миром: одной своей значительной частью он обязан своим происхождением культуре, следовательно, является результатом кристаллизации интерсубъективного опыта -- институционального или нет -- множества интеракций других индивидов с миром» «...Pour la phйnomйnologie dans sa formulation classique, expйrience (Erfahrung) et expйrience vйcue (Erlebnis), loin de s'opposer, forment deux faзons d'apprйhender la mкme chose, comme structure et comme йvйnement dans lequel cette structure trouve son origine. Prise en ce sens du terme, l'expйrience abandonne tout lien exclusif avec le sensible et n'est jamais rйductible а nos interactions individuelles avec le monde: pour une part importante elle est d'origine culturelle, donc issue de la cristallisation publique -- institutionelle ou non -- des interactions passйes d'innombrables autres individus avec le monde» [2, р. 36].. Неустойчивая сопряженность интуиции и конституирования в сознании, сопровождающая феноменологию на всём протяжении ее развития Гуссерлем, разрешается однозначным отходом от переживания в фундаментальной онтологии Хайдеггера. Это отклонение от феноменологии знаменует замещение эстетического художественным, рассматриваемым с онтологической точки зрения, и мы достигаем второго пункта в прояснении тезиса о сомнительности эстетического, что отстаивается в ущерб пониманию того, как возможны художественное творение, с одной стороны, и знание -- с другой.
Итак, во-вторых, условие пренебрежения «эстетическим» заключается в той двусмысленности чувственного/смыслового [содержания], что не позволяет сбыться ожиданиям познающего хотя бы на уровне сомнительного, но предельно непосредственного контакта с действительностью обосноваться в объектном по типу в-себе-бытия. Как замечает Гуссерль, «всё это, вместе взятое, было вынужденно порождено давним переносом “чувственности” в первоначально более узком смысле на сферу душевности и воления, а именно на интенциональные переживания...» [1, с. 269-270]. В итоге мы теряем возможность принять к сведению феноменологией открываемую соотнесенность реального (в свою очередь, различающегося на гилетические и ноэтические моменты переживания) и нереального (представленного ноэматическими моментами переживания) в феномене. Таким образом, эстетическое, при дальнейшей невозможности обозначения им сферы естественной данности (конечно, в соответствующей модифицированной форме) из первоисточника предметов внешнего мира, начинает трактоваться как художественное, отмеченное печатью субъективизма и психологизма.
Вот поэтому Хайдеггер и не приемлет в гуссерлевском анализе привязки к переживанию. В качестве противодействия этой экспансии «чувственного» в философской культуре закономерно утверждается перевес на стороне (онто-) логического как такового, что само по себе верно. Здесь не идет речи о критике логического, якобы ущемляющего чувственное. Желать покинуть область логического было бы в высшей степени «противосмысленным». Имеется в виду лишь то, что такая нейтрализация двусмысленности «чувственного» через неприятие его к сведению препятствует выходу к «содержательной логике», ограничивая сферу размышления формально-логическим.
Такая нейтрализация препятствует как полному прояснению сознаваемого «Если же мы, исходя из определенного переживания суждения, намерены обрести полную ноэму, то, как говорилось выше, мы должны брать “это” суждение точно таким, каким сознается оно в этом переживании, между тем как при формально-логическом рассмотрении тождественность “этого” суждения простирается куда дальше. Очевидное суждение “S есть P” и “то же самое” суждение, вынесенное вслепую, ноэматически различны, однако ядро их смысла тождественно, и как раз только оно и играет решающую роль в формально-логическом рассмотрении» [1, с. 301]., имеющегося в нашем распоряжении знания, так и самой возможности познавать и оценивать художественные произведения. Тем самым ноэматическое в своей неполноте, но тщательно оберегаемой формально-логическим подходом чистоте, эманируя в пространство действительных отношений и связей этого мира, насаждает абстракцию и нужду, выхолащивает «живое», замещая его конструктом. Как прозорливо замечает Гуссерль, «тождественность “этого”» суждения простирается куда дальше», обрекая эйдетическое на отъединение его от данности таким-то или иным образом в «живо-телесном опыте».
Такое абсолютное главенство формально-логического оказывается настоящим его изгнанием, а тема нищеты философии -- перманентно актуальной: «в этимологии немецкого слова “Elend”, “нужда”, некогда означавшего “изгнание”, кроется точное определение этого состояния» [3, с. 79]. Но как мы показали ранее, такого рода философствование не столько подчиняет чувственное (онто-) логическому, сколько, имплицитно возвышая его до абсолютного, способствует экспансии также и с его стороны, со стороны неподлежащего рефлексии действия эстетического режима мысли. Эта установка способствует фетишистскому расчленению ума, или лучше было бы назвать эту инстанцию всё же разумом, на рассудочность, в чью компетенцию входит объективация, и чувственность, уделом которой остается лишь молчаливое, сокрытое от нее самой внятие. Нетрудно разглядеть в этом принижающем «лишь» удел философии, ее подлинные, однако уже не в смысле величия, начало и цель, которые имплицитно вкладываются в необязательное (aveu афyou, как подчеркивает Хайдеггер) и необоснованное, искусственно отъединенное от своего истока дискурсивное блуждание мысли, никогда не начинающейся, находящейся в замкнутом круге имеющихся в ее распоряжении «чистых понятий».
Понятию эстетического одинаково угрожает возможность быть истолкованным как натуралистически, так и артистически, что одинаково неприемлемо для феноменологии. В по-новому артикулированной Гуссерлем проблеме различения первичного, гилетического и интенционального моментов переживания амбигуентное по своей сущности (и потому терминологически сомнительное) «чувственное» являет себя как преступающее предоставленные ей рассудочностью границы. Однако преступает лишь в силу того, что эти границы изначально полагаются как фиктивные. «Чувство» не просто заполняет пробелы в этой трангрессии, как это представляется, например, близкому к феноменологии мыслителю Анри Бергсону. Такой взгляд на эстетическое вновь склонял бы чашу весов к художественному и творческому в его истолковании.
Напротив, аэстезис и есть этот пробел, размежевание, посредством которого нечто оказывается доступно либо в качестве положенного и естественным образом данного, либо в качестве предмета уже специфически эстетического созерцания. При всей устремленности к объекту действительного опыта, данным в горизонте направленного на него взгляда он становится в отсвете «нереального» «С другой стороны, и здесь, естественно (вновь как в самой геометрии, где в последнее время не напрасно придают такое значение собраниям моделей, и т. п.), необходимо упражнять фантазию в достижении совершенного прояснения, без чего здесь не обойтись; необходимо упражнять ее в свободном перестраивании данностей фантазии, однако прежде всего необходимо оплодотворить фантазию предельно разнообразными и четкими наблюдениями сферы доподлинного созерцания, -- впрочем, необходимость оплодотворения фантазии, естественно, не означает, что опыт как таковой наделяется функцией, фундирующей значимость. Чрезвычайно большую пользу можно извлечь из картин истории, и еще более многообразную -- из представлений искусства, особенно поэзии, -- всё это, правда, плоды воображения, однако по оригинальности новообразований, по богатству конкретных черт, по полноте мотивировок они высоко поднимаются над тем, что способна создавать наша собственная фантазия, а к тому же, благодаря захватывающей силе средств художественного воплощения, они, при условии понимающего их постижения, с особой легкостью переводятся в совершенно ясные представления фантазии.
А потому мы, при известном пристрастии к парадоксам, действительно можем сказать, сказать, твердо соблюдая истину, -- и при условии хорошего разумения многозначного смысла, -- что «фикция» составляет жизненный элемент феноменологии, как и всех эйдетических дисциплин, что фикция -- источник, из которого черпает познание «вечных истин»» [1, с. 211--212].. Этим титулом Гуссерль именует сущностный, эйдетический слой являемого. Следовательно, эстетическое, с присущей ему «модификацией нейтральности бытия» Относительно специфики эстетического восприятия, подразумевающего эстетическое в узком и расхожем смысле слова, Гуссерль пишет: «Отображающий образ-объект -- он не пребывает перед нами ни как сущий, ни как несущий, ни в какой-либо иной модальности полагания, или же, лучше сказать, он сознается как сущий, но только как как бы -- сущий в модификации нейтральности бытия» [1, с. 344]., заявляет о себе не только как способ прояснения того, как нечто вообще может быть нам дано из первоисточника, поддерживая редукцию и взятие мира в скобки, известное от него «отдаление» и дистанцирование или «бегство». Нейтральность, способность к нейтрализации, впоследствии трансформируемая и развиваемая экзистенциализмом и постструктурализмом под видом противосмысленного для феноменологии «ничто» и различающего «дифферанса», фундаментальна для самого тетического акта как его условие, как переход от ему предшествующей неосознаваемой работы к аттенциональному состоянию сознания.
Гуссерлевское прояснение [научного] знания, выводящее нас к параллелизму ноэматического и соответствующего ему ноэтического, возобновляют свойственный трансцендентализму парадокс начала, которое раздваиваясь, не дает себя схватить напрямую, водворяя мысль в зацикленную отсылку от конституирования к интуиции и наоборот: «мысли без созерцаний пусты», но «созерцания без понятий слепы», или, что то же самое, без понятий их и вовсе нет. Безусловно, как и Кант, Гуссерль придерживается «позитивистских» воззрений на счет первенства немодифицируемой предметности того, что дано изначально для последующих модификаций.
Однако первенство действительного перед модифицируемым является скорее номинальным, предпочтительным для той методологической позиции, что придерживается точки зрения очевидности и несомненности данного в живом телесном опыте и выступает против недостойного науки скептицизма. Не стоит забывать о том, что в феноменологии Гуссерля исходная данность схватываемого в простом чувственном созерцании предмета есть в то же самое время исходная данность того, что открывается в нем [в этом предмете] через сущностное глядение. Поэтому выбор Гуссерлем позитивизма является эпатажно декларируемым, номинально утверждающим значимость самих вещей, к которым необходимо вернуться, однако, признав абсолютность сознания. Конечно, нейтральность как модифицирующая установка сознания описывается Гуссерлем именно как модификация исходно уже наличествующего и наша попытка обнаружить в ней более фундаментальное, выходящее за пределы такого узкого ее рассмотрения содержание, является, строго говоря, нефеноменологическим взглядом [на проблему пренебрежения эстетическим]. Но как замечает Жан-Мари Шеффер, это никак не может навредить феноменологическому анализу, дискредитировав его вместе с понятием переживания. «... Современные работы, касающиеся проблем когнитивистики и изучения эмоций стремятся показать, что значительная часть наших познавательных, эмоциональных и волевых взаимодействий с миром является (и остается) преаттенциональной, следовательно, не предоставляет места феноменальному опыту. [...]