Поэтому новые технологии рождают парадоксы. Так, если, электронные кардиостимуляторы, высокотехнологичные протезы и пластическая хирургия стали обычными практиками модификации тела, а имплантация радиочастотных идентификаторов, чипов активирующих центры мозговой активности с целью повышения когнитивных способностей, - уже данность, то как воспринимать новость о том, что робот- гуманоид София (разработанный гонконгской компанией Hanson Robotics в 2015 г.) на саммите «Инвестиционная инициатива будущего», проходившем 25 октября 2017 г. в Эр-Рияде, получил правовой статус подданной Саудовской Аравии?
Парадоксальность ситуации заключается в том, что признание робота подданным в этой ортодоксальной исламской стране, где треть населения не имеет соответствующего правового статуса [4, с. 53], по крайней мере, выглядит вызывающе как с точки зрения всеобщего, т. е. исламской культуры в целом, так и с точки зрения единичного, т. е. отдельно взятого правоверного саудита, чьи установки на «кровь и почву» всегда были и остаются доминирующими.
Так, например, Конституцию Саудовской Аравии составляют общие принципы, в которых доминирующее значение отводится религии и статусу религиозного права в системе права Королевства. Под религиозным правом понимаются положения Священного Корана и Сунны Пророка, которые по сути имеют прямое действие. Правовой статус определяется нормами шариата (религиозных предписаний) и фикха (мусульманской юриспруденции). Правовой статус женщин по-прежнему отличается от правового статуса мужчины. Весьма показательным является пример с наделением правом управлять велосипедом женщин (в 2013 г.) при условии сохранения традиционной одежды (длинного традиционного арабского женского платья с рукавами чёрного цвета и хиджаба - головного убора, закрывающего голову), избегания людных мест и обязательного мужского сопровождения близкого родственника мужского пола, способного оказать ей помощь в случае падения.
Трудно представить подобное зрелище на густонаселённой улице Санкт-Петербурга. Данный пример далеко не хрестоматийный, но он как нельзя ярче высвечивает противоречия в саудовском обществе между технологиями ноу-хау в лице робота-гуманоида гонконгского производства и положением реальных женщин в этой по-своему уникальной стране, сочетающей патриархальный традиционализм и элементы трансгуманизма.
Ещё один пример, тоже по-своему парадоксальный, явила миру Япония. В этой традиционалистской стране впервые в мире (в 2010 г.) была проведена свадьба с участием робота-свя- щенника. Вряд ли в Японии - стране с достаточно сильными синтоистскими традициями не хватает священников, призванных скрепить священный союз перед Богом и людьми. Робот- священник - это не просто гуманоид, призванный облегчить жизнь в домашнем хозяйстве, и не просто поводырь лиц с ограниченными возможностями, это также не способ удовлетворения базовых потребностей человека, а ни много ни мало связующее звено между миром людей и миром трансцендентного, выходящего за пределы чувственного опыта, другими словами, мира богов.
Конечно, данный феномен можно увязать с традицией анимизма как составляющей части японского синтоизма, но всё же этот пример показывает культурные сдвиги в сторону трансгуманизма как новой парадигмы человеческого бытия. Хотя также не стоит сбрасывать со счетов то обстоятельство, что интеллектуальная традиция Японии ещё на заре постмодерна пыталась гуманизировать появление искусственного интеллекта и вывести его в сферу духа. Так, ещё в 1974 году инженер учёный-робототехник Масахиро Мори (президент Исследовательского института в Токио является популяризатором синкретических идей о смешении религиозных догматов с научными идеями) Мори Масахиро [Электронный ресурс] // Сайт «Ви-кипедия». - Режим доступа: https://ru.wikipedia.org/wiki/ Мори,_Масахиро (дата обращения: 18.04.2022). в своей книге «Будда в роботе» изобразил роботов в качестве духовных существ, способных достичь просветления: «С точки зрения Будды, между людьми и машинами не может быть отношения раба и господина. Человек достигает достоинства не тогда, когда подчиняет себе свои механические изобретения, а когда признаёт в машинах и роботах ту же природу Будды, что пронизывает и его внутреннее Я. Только тогда он приобретает способность конструировать хорошие машины и управлять ими, преследуя благие цели. Таким образом достигается гармония людей и машин». С точки зрения М. Мори, не существует иерархического отношения между людьми и роботами: машины и люди сделаны из «одной и той же природы Будды» [12, с. 200].
Таким образом, можно констатировать, что вплетение ноу-хау в культурную матрицу порождает структурные изменения как на макроуровне (уровне культуры в целом), так и на микроуровне (уровне отдельно взятого человека). Новые технологии подрывают старые паттерны культуры, порождая новые феномены, такие как, например, «технологический анимизм». Возникновение технологического анимизма в Европе и в США не имело благодатной почвы, поскольку дуальность, свойственная европейской рационалистической традиции, не предполагала целостности в её изменчивых неопределённых переходах, как, например, дао - в восточной конфуцианской традиции или брахма - в индуистской традиции [9, с. 30]. Наделение трансцендентной сущностью материальных вещей - признак восточной культуры.
Ещё один парадокс, который вписывается в рамки пост-постмодерна и тоже связан с новым анимизмом - это наделение правовым статусом субъекта амазонского леса. Звучит по крайней мере странно, но, как отмечает Ф. Фер- рандо, ссылаясь на официальные источники, именно Верховный суд Колумбии даровал лесу юридические права личности, создав тем самым прецедент в политике в области изменения климата. Стоит отметить, что это «постановление было принято после того, как группа из 25 человек в возрасте от 7 до 26 лет подала заявление в суд, в котором было указано, что нарушаются их конституционные права на жизнь, пищу и воду» [12, с. 200].
Таким образом, новая реальность порождает новые сдвиги в онтологическом и эпистемологическом восприятии человеком самого себя. Человека, который в процессе своей эволюции превращается, по мысли большинства европейских философов и футурологов, в постчеловека. В связи с этим ещё один вопрос, который предстоит поставить перед читателями в данной статье: в чём кроется принципиальная разница между человеком и постчеловеком? Может, в потере своей человеческой идентичности и обретении новой постчеловеческой? Если согласиться с этой идеей, а, именно, что современный человек (человечество) уже не совсем человек в классическом смысле, что он мучительно изо дня в день преодолевает свою природную ограниченность (возможность редактирования генома, переформатирования клеток, их искусственного выращивания, искусственного оплодотворения, технологии чипирования, креация и клонирование, повсеместное использование искусственного интеллекта и т. п.); что он, то есть человек (человечество) уже одной ногой стоит у «врат Божьих» и до бессмертия ему остался ровно один шаг, то волей-неволей приходится задуматься о том, как меняется его идентичность.
Постчеловеческая идентичность - это идентичность, в которую входят помимо самого человека, также технологии, в потенции, изменяющие само существование человека, а также искусственный интеллект? Какие статусы порождает постчеловеческая идентичность в правовом отношении, расширяя границы свободы до свободы конструировать и модифицировать себя по собственному разумению или, наоборот, сужая рамки дозволенного до осуществления базовых потребностей (есть, пить и размножаться)? Это далеко не весь круг вопросов, на которые предстоит ответить человечеству в ближайшем будущем.
Существующие в современной гуманитари- стике подходы изобилуют разными сценариями развития человека (человечества). Одни исследователи, например, трансгуманисты, полагают, что человечество преодолеет свою биологическую ограниченность или природную ничтожность и с помощью новых технологий достигнет бессмертия. Так, Рэймонд Курцвейл (известный американский изобретатель и футуролог, технический директор Google, его также причисляют к движению биохакеров) в своей работе «Сингулярность близка: когда люди преодолеют биологию», а также в книге «Преодоление», написанной совместно с доктором медицинских наук Терри Гроссманом, предсказывает человечеству долгую, а возможно, и вечную жизнь.
Р. Курцвейл и его единомышленники полагают, что, эволюционируя, человечество по- прежнему будет иметь человеческое тело, но эти тела станут изменчивыми проекциями человеческого разума [12, с. 153]. Вот ещё одна трансгуманистическая гипотеза, сформулированная не без теоретического обоснования Курцвейлом и верой в возможности искусственного интеллекта: «Люди, построенные как программное обеспечение, преодолеют жёсткие ограничения людей, известных нам сегодня, и уйдут далеко вперёд» [12, с. 153]. Анализируя идеи Р. Курцвейла, в контексте другого постпостмодернистского подхода, а именно, постгуманизма, Ф. Феррандо весьма критически замечает, что в предсказаниях Курцвейла «немало футуристического энтузиазма» [12, с. 153]. Предлагая иной ракурс понимания биологичности (тела) и разума (сознания), Ф. Феррандо ратует за их преодоление в постчеловеке, который, по её мысли уже сейчас живет на Земле.
Однако некоторые исследователи полагают, что современные изменения, происходящие в социальной практике, не столь уж существенны, так как они по-прежнему вписываются в систему координат культуры модерна. Отсюда делается вывод, что современные ноу-хау в социальной сфере «не ведут к отмиранию и исчезновению религии и других аспектов традиционного культурного наследия. ... хотя индустриализация повышает уровень образования и благосостояния, мы не движемся к глобальному единообразию культуры - о конвергенции культур не может быть и речи. Культурное наследие демонстрирует поразительную устойчивость. Модернизация в культурной сфере не является необратимой. . Важнее всего то, что утверждение ценностей самовыражения превращает модернизацию в процесс человеческого развития, ведёт к формированию гуманистического общества нового типа. Этот процесс отражает гуманистическую тенденцию модернизации» [3, с. 76-77].
Конечно, некоторые изменения вполне могут вписываться и вписываются в рамки преемственности определенной культурной традиции. Но всё же стоит признать, что метафора «будущее сегодня не то, что было вчера» [10, с. 128], как нельзя лучше показывает современное положение дел в социальной практике в целом, и в науке в частности.
Новое осмысление изменяющейся реальности плохо вписывается в «историю, написанную однажды». Новое осмысление реальности требует новых историй, в которых нет априори счастливого конца. Конец повествования может быть любым и совсем не обязательно счастливым, хотя первый вариант более привлекателен.
Тотальная плюральность, выходящая за рамки традиционного порядка, возможно, когда-нибудь при соответствующем уровне накопленного общественного богатства (и благосостояния каждого) гипотетически явит миру универсального творца, лишённого всяческих зависимостей. Возможно, когда-нибудь сформируется универсальный правопорядок, в котором «от каждого по способностям, каждому по потребностям» (до боли знакомый принцип, оставшийся от марксизма) станет реальностью. Однако сегодня, когда ещё не сложились необходимые материальные условия жизни и соответствующая этим материальным условиям жизни ментальность Луковская Д. И., Ломакина И. Б. Конституционализм и конституирующие принципы как факторы легитимации правовой системы // Вестник Санкт-Петербургского уни-верситета МВД России. - 2019. - №1 (81). - С. 37-44., говорить о расширении морфологических прав и новой гуманизации отношений в рамках пост-постмодернистской культуры, по крайней мере, рано. Осколочность и фрагментарность бытия современного человека порождает у него чаще фрустрации, чем ощущение счастья. Возможно, поэтому разумный патернализм, вписанный в традицию ряда государств, как правило, незападной ориентации, может быть неким паллиативом, примиряющим человека с той действительностью, с которой он столкнулся один на один в уже «малознакомом» и «малопонятном» месте.
Поэтому закрепление традиционных ценностей в Конституции Российской Федерации показывает нежелание российского общества следовать по дороге, ведущей в универсализм пост-постмодерна, пока причудливо сочетающего в себе различные осколочные, уродливые (с точки зрения традиционных ценностей) феномены, такие как однополые браки, рождение детей от трёх и более родителей, с использованием генно-модифицирующих природу генома технологий и пр.
Российский дискурс более сдержанно относится к пост-постмодернистским «ноу-хау» и предлагает рассматривать человека и его идентичность в контексте существующих тра- диций Ломакина И. Б. Политико-правовая традиция Восто-ка: проблема понимания // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. - 2021. - №1 (89). - С. 17-25.. Поэтому, как полагает А. Б. Гофман именно традиция скрепляет общество, а её «размыв приводит к ценностному выхолащиванию и превращению этой традиции в пустую форму, лишённую адекватного современным реалиям содержания» [1, с. 369-370]. Стоит обратить внимание, что российскому теоретико-правовому дискурсу предстоит решить сложную эпистемологическую и практическую задачу, связанную с пониманием правовой идентичности, и в связи с этим представляется, что хорошо бы расширить позитивную программу социокультурной антропологии права как ответ на вызов постмодерна и весьма сомнительных пока ещё пост-постмодернистских практик. И если взять за основу именно культурно-антропологический подход, то изучение человека, его правовой идентичности следует начинать с конкретного социокультурного контекста.
Социокультурный контекст в таком ключе представляет все материальные условия жизни людей и их ментальность. Все социальные институты, в том числе правовые, представляют исторически выверенные культурные стандарты, выведенные из основополагающих материальных и ментальных начал. Сформированные в процессе самой жизни, они всегда несут и несли на себе печать времени и пространства, породивших их. Отсюда специфический характер понимания правовой идентичности и правового статуса человека.
Подводя итог вышесказанному, можно констатировать, что антрополого-правовой подход, разрабатываемый в русле умеренного пост-постмодерна являет более конструктивную парадигму познания и понимания человека в мире в целом и в мире права. Правовая идентичность человека с позиций пост-постмодерна должна содержать в себе диалектическое сочетание тождества и различия, которое не противопоставляет себя другим, а всё же ищет приемлемые механизмы адаптации к той системе, которая, действительно, в ряде случаев может господствовать над душами страждущих (традиционное общество). Поэтому пока одни купаются в грязном, но метафизически чистом Ганге, а потом натирают свое тело прахом умерших предков, другие активно ищут свой гендер, мучительно примеряя то одно платье, то другое, предоставляя своё тело для бесконечных половых экспериментов.