Сентиментализм
С середины XVIII века во всей Европе начался процесс отмирания классицизма в связи с быстрым разложением абсолютной монархии на Западе и могучими социальными потрясениями в России. Эмиграция гугенотов (1685) и большие изменения в экономической жизни Франции происходят тогда, когда в Англии после революции и окончательного изгнания Стюартов (1688) впервые буржуазия стала слагаться в организованный класс, самостоятельный в своей хозяйственной деятельности, не достигший еще политической власти, но вполне зрелый для моральной и культурной организации себя. Моральная журналистика ("Зритель", с 1711 г.) -- первое крупное литературное проявление этой новой тенденции, а заодно и первое английское оригинальное явление нового типа, сыгравшее общеевропейскую литературную роль (французский перевод "Зрителя" вышел уже в 1714 г.). Чем больше, тем отчетливее становится новаторство английской поэзии, причем все главные новые явления в ней связаны с медленно слагающимися предромантичеекими вкусами (пейзажная поэзия, так называемая ночная поэзия, Оссиан, страшный или готический роман и др.). Все эти новые явления становятся, -- часто немедленно, -- известны на континенте, и прежде всего именно во Франции; очевидно, французская литература XVIII в. далека от недавнего своего прошлого и особенно жадно воспринимает творческую инициативу английского предромантизма. Объясняется это в первую очередь тем, что Франция XVIII в. -- страна, в которой наиболее полным образом развернулся процесс разложения абсолютной дворянской монархии. Через посредство французского языка, а часто и прямым образом (как, например, в немецкой части Швейцарии и через Гамбург во всей Германии), влияние английского морализма, предромантизма и сентиментального романа приводит, после неизбежного первого периода усвоения новых образов, стиля и слов, к изменению всех европейских литератур; всюду новые веяния помогают рождению национальнобуржуазной литературы; к половине XVIII в. европейская литература неузнаваема.
Журналы Стиля, Аддисона и их английских и континентальных продолжателей были известны у нас в петровское время. В "Примечаниях к ведомостям" уже с 1731 г. есть переводы отрывков из "Зрителя". Еще важнее этих отдельных переводов распространение того духа общественного морализма, реальной критики (хотя бы и ограниченной буржуазными идеалами авторов) нравственных и бытовых язв феодально-абсолютистского общества, который был главной исторической заслугой нового журнализма; знакомство с ним заметно уже в первых сатирах Кантемира.
Новые явления литературного порядка медленно проникали в Россию. Но ни одна из важных форм предромантизма не прошла мимо внимания русских писателей, а иные подверглись такому глубокому перерождению (например, оссианизм у Державина), что вошли неотъемлемо в развитие русской поэзии.
Первой отчетливой формой предромантизма была новая пейзажная поэзия ("Времена года", Томсона, 1726--1730); во Франции поэму Томсона узнают очень скоро, а с 1760-х годов начинается длинный ряд французских, тоже календарных, пейзажных поэм ("Времена года" СенЛамбера, "Месяцы" Руше и др). Историки литературы XIX в. называли неправильно это движение "пробуждением чувства природы". Как будто люди ждали Томсона, чтобы полюбить природу. Дело идет не о психологическом факте, который столь же древен, как люди, а о новом идейнолитературном явлении: в противоположность теме цивилизации и государственности -- основной теме классицизма, новое литературное сознание выдвигает тему, связанную с интимной жизнью души. Новая пейзажная поэзия еще и потому противоположна классицизму, что пейзаж ее -- пейзаж национальный. Как ни связан Томсон с традиционно-школьными пейзажными формулами Вергилия, его пейзаж, особенно осени и зимы, -- пейзаж местный, английский.
Упоминания о Томсоне в русских журналах встречаются с 1770-х годов, переводы отрывков его поэмы -- с 1779 г. Но интерес к новой пейзажной поэзии заметен уже в одной поздней оде Ломоносова, где замечательно внесение чисто русских черт в описание осени (в прежних одах Ломоносова Зефиры и Бореи восходили к школьной традиции Овидия). В "Россияде" Хераскова (1779) ряд пейзажных эпизодов, в особенности длинное описание зимы в начале XII песни, обличает поэта северной страны (пейзаж у древних естественно был преимущественно летним пейзажем, и школьная традиция утвердила в классицизме северных стран этот искусственный литературный пейзаж Греции и Италии). Недаром эпиграмма Державина доказывает новизну этой жестокой зимы в поэме Хераскова; любопытен и шуточный упрек Державина в чрезмерной
натуралистичности Хераскова: от "льдяной кисти" поэта замерзает сам читатель. Впрочем, не кто иной, как сам Державин стал величайшим преобразователем новой предромантической пейзажной поэзии и тем самым создал национальный пейзаж в русской поэзии. "Осень во время осады Очакова" (1788) дает описание осени русское до последних деталей.
Дело, однако, не в верности черт самой по себе, а в умении найти те слова, которые раскрывают поэтическое своеобразие русской природы. На этой оде Державина отчетливо видно, что предромантизм был путем не только к тому, что наука называет романтизмом, но через него и к национальному реализму. Так было во всех странах, у нас же именно в этом заключается историческая роль Державина. От его пейзажа -- прямой путь к осени и зиме в "Евгении Онегине".
Иную роль, хотя не менее важную, сыграли в русской литературе такие типичнопредромантические явления, как "ночная" поэзия и оссианизм, причем тот же Державин превратил общеевропейские элементы этих новых течений в одно из выражений реальной русской истории 1780--1790-х годов.
"Ночи" Юнга (1742--1743) преследовали, по мысли автора, религиозно-моральную назидательную цель. Но Юнг был более поэт, чем он сам думал. С первых страниц своей книги, писанной вперемежку прозой и белыми стихами, он заражает читателя тревожными образами ночного ужаса и глубокого одиночества человека, окруженного океаном ночной стихии. Очевидно, Юнг открыл тему эпохи, если успех "Ночей" (точнее, "Ночных мыслей") был беспримерным, несмотря на растянутость книги и явную скучноватость, по крайней мере, для современного читателя, десятков ее страниц. С "Ночами" Юнга родилась поэзия тревоги и ужаса. Французские переводы "Ночей" (полностью и в отрывках), особенно подражания, неисчислимы. По Европе проходит целая волна ночной поэзии. У нас первый перевод отрывка из "Ночей" появился в "Вечерах" в 1772 г., а более полный в 1778 г. Державин, прирожденный новатор, сразу был поражен этой новой поэзией. Его ода "На смерть князя Мещерского" (1779) -- первая русская "ночная" ода. Первый стих "Глагол времен, металла звон" по Юнгу называет полуночный бой часов и вводит все дальнейшее развитие темы в атмосферу трагического страха перед смертью, обостренного страхом ночи. Смысл этой темы у Державина примерно тот же, что и в западной поэзии. Разложение старых форм жизни всюду вызывало чувство нервного беспокойства, неуверенность, порожденную быстрым изменением исторической обстановки, предчувствие потрясений. Жизнь сошла с якоря, будущее неопределимо. Державин нашел у Юнга намек на возможность новых образов для выражения того трагического понимания жизни, которое как раз и делает Державина поэтом своей эпохи. В оде "На выздоровление Мецената" (1781) ночные краски ужаса еще более сгущены ("Кровавая луна блистала Сквозь покровенный ночью лес"). Позднее образ ночи осложнится у Державина оссианчческими образами, зловещего ("Водопад", 1791), но самый образ будет преследовать его воображение до позднего периода творчества.
У поэтов конца века, позднее примкнувших к "Беседе", у так называемых архаистов, заметно особое тяготение к трагическим ноктюрнам (Бобров, Шихматов). Ночная поэзия становится общим местом в массовой поэзии конца века и у нас, и на Западе.
Иное, чем у Державина, восприятие Юнга мы видим у Карамзина (в большом программном стихотворении "Поэзия", 1787): "О Ионг, несчастных друг, несчастных утешитель!". Но это связано с общим вопросом о сентиментализме и его концепции морального равенства всех людей. Русскому сентиментализму поэзия Юнга была, конечно, родственна, как и все, впрочем, течения западной предромантической поэзии, потому, что все они обращались к внутреннему миру человека.
Еще глубже, чем тема ночной поэзии, изменил характер европейской литературы оссианический стиль. О том, что поэмы древнего шотланского барда Оссиана, будто бы переведенные Макферсоном (1762), были на деле талантливой мистификацией мнимого переводчика, никто из современников тогда не догадывался и не хотел догадываться, так силен был уже в это время интерес к национальной старине и так распространено было мнение, что свои Гомеры должны отыскаться в древней поэзии всех народов. Переводы Оссиана (на французский, немецкий, итальянский, а потом и все европейские языки) начались немедленно, а за ними вскоре пошли и переложения прозы Макферсона в стихи и оригинальные произведения в оссиановском духе. Слово "бард" быстро становится всем известным дублетом слов "поэт" и "певец" (см. у Жуковского и раннего Пушкина, а с оттенком иронии -- и доныне). Имена Оскар и Мальвина из поэмы Оссиана входят в обиход. Но поражены были современники не столько довольно однообразным описанием битв древних шотландских богатырей, сколько колоритом этих поэм:
дикая природа; унылое однообразие поросших вереском равнин; среди ночного мрака зловещий крик филина; белая, как снег, гряда морского прибоя или белый столб пенящегося водопада; заросшие вереском задетые ногой прохожего щит и меч давно погибшего воина былых веков. Вся эта совокупность образов сыграла в развитии предромантизма громадную роль уже тем, что она была антиклассична; зловещий пейзаж в ней противополагался декоративному, ярко освещенному солнцем пейзажу классиков, поэзия непривычного и пугающего -- классической поэзии цивилизации и организованной государственности.
ВРоссии Оссиан был также переведен; в 1788 г. вышла книжка "Поэмы древних бардов" А. Дмитриева; Державин первый, почти немедленно использовал некоторые черты оссианической поэзии. Уже в оде "На взятие Измаила" (1790) за строфами, написанными в традиции ломоносовской баталистики, непосредственно следуют строфы, в которых русские солдаты изображены оссианическими воинами (воспроизведено, вопреки действительной истории штурма,
итипичное оссианическое "безмолвие глубокое", предшествующее решительной минуте боя). Величайшим памятником оссианизма в поэзии Державина является "Водопад". На этой оде ясно видна и функция державинского оссианизма, лишь в самом общем смысле совпадающая с функцией оссианизма в западноевропейской литературе.
Державин был потрясен французской революцией. Как консерватор и вельможа, он ненавидел ее и боялся ее. Но поэт Державин, с всегда свойственным ему поразительным чувством история, почувствовал глубокое изменение, совершившееся в судьбах Европы. Отныне он уже не может быть прямым, непосредственным поэтом монархической государственности; ее военное величие во вторую турецкую войну представляется ему трагически-противоречивым величием; он переводит тему мощи екатерининской России на зловещий язык ночи, катастроф и ужаса. В этом смысле совершенно прав Гоголь, увидевший в "Водопаде" поэму, охватившую весь свой век.
Перевод поэм Оссиана Костровым (1792, второе издание 1818) усилил оссианические темы в журнальной поэзии конца века. Они быстро становятся общим местом, тем более, что волна популяризованного оссианизма идет и от той французской лирики XVIII в., которая нашла отражение в стихотворном стиле карамзинистов.
Была, однако, в европейском оссианизме и другая сторона, соприкасающаяся с тем, что можно назвать предромантическим народоведением. Макферсон сам задумал свою подделку, когда заметил, как напряженно эдинбургская профессура ищет своего древнего шотландского Гомера. Предромантизм сложным образом сплетается с единовременным движением умов, направленным на узнавание, изучение и воссоздание родной старины. Смысл этого движения хорошо известен: уже канун эпохи капитализма ставит вопрос о национально-государственном объединении стран, раздробленных либо подчиненных чужому государству, а в странах, уже достигших объединения и независимости, встает вопрос о национальном их единстве, что выражается и в обостренном интересе к народности, своей и чужим. С предромантизмом же сплетается это движение уже тем, что оно в своей основе антиклассично: единой традиции Греции и Рима противополагается равноправная множественность национальных традиций новых, послеантичных, народов. Концепции единоспасающих муз античности, вне которых все другое есть "готическое варварство", концепции Ренессанса и эпохи классицизма противополагается медленно назревавшая весь XVIII в. новая концепция, реабилитирующая свою национальную древность, ее песни, мифы, язык, ее архитектуру и ее историю.
ВШотландии давно уже шла незаметная сначала работа местных эрудитов по собиранию песенного фольклора. Но для широкой литературы роль откровения народной поэзии сыграл сборник баллад Перси (1765). Отклики на континенте были почти немедленными. Бюргер с восторгом изучает сборник Перси, народная баллада кажется ему чистым источником для новой национальной поэзии; Гердер в ряде статей проповедует обновление на основе народной песни немецкой поэзии, загубленной профессорами и кабинетными педантами; в Страсбурге в 1771 г. он находит в молодом Гете гениального последователя, который действительно создает новую лирику на основе народной песни. Бюргер же около этого времени создает первую художественную балладу "Ленору" (1774), исходя из народных англо-шотландских баллад сборника Перси. В самой Англии новую художественную балладу создает молодой Вальтер Скотт.
Все это замечательное движение, пересоздавшее европейскую поэзию и вместе с тем составившее эпоху в истории зарождения фольклорной науки, сопровождалось работой литераторов и ученых по собиранию материалов народного творчества. Идея национальности начинает проникать в европейские литературы так широко, как никогда до тех пор. Слагается и
соответствующая ей новая эстетика, по которой, например, безыскусственная песнь о древней битве между англичанами и шотландцами превосходит все, что написали Драйден и Поп, так же как естественность и природ-ность превосходят подделку.
ВРоссии еще Тредиаковский с интересом говорил о народной песне и старался определить структуру ее стиха. В 1760--1780 гг. литературный интерес к славянской мифологии, к русской песне, к сказке дает фольклорному движению у нас почетное место в этом общеевропейском литературном процессе. Несмотря на все очень видные ошибки (Попов некритически собирает данные о подлинных и небывалых славянских богах; Чулков печатает, наряду с подлинными песнями, городские рифмованные сентиментальные романсы; Левшин принимает за русские сказки сравнительно недавно обрусевшие сюжеты, восходящие к итальянскому волшебнорыцарскому роману), все это движение, представленное, кстати, по преимуществу литераторамиразночинцами, свидетельствует о полной параллельности основных тенденций русского и западного предромантизма. И у нас оно составило эпоху в истории фольклористики и у нас оно мощно повлияло на художественную литературу в том же антиклассическом направлении, что и на Западе.
Заметим одно отличие русского предромантизма от западного в литературном вопросе, родственном только что описанному. Английский предромантизм реабилитировал готическую архитектуру. Как ни старались норманские завоеватели XI в. разрушить замки саксонских баронов, как много норманских замков ни погибло в войну Алой и Белой Розы, как варварски, наконец, ни уничтожали осуществители реформации Генриха VIII замечательные памятники церковной католической готики, в Англии к XVIII в. осталось достаточно древних памятников архитектуры, чтобы дать материал для работы эрудитов и специалистов по описанию их. Эта работа подготовила перелом взглядов на готику, заметный в Англии со второй четверти XVIII в. Еще классик Аддисон, сумевший, однако, оценить прелесть народной баллады, с пренебрежением говорит о готической архитектуре как о проявлении уродливого и непросвещенного вкуса предков.
Вообще в эпоху классицизма само слово "готичгский" было ходким синонимом понятия варварского, нелепого и грубого. К половине века английские поэты видят в готике уже великое творение национального архитектурного гения. В Германии Гердер, подведя молодого Гете к Страсбургскому собору, вдохновенно проповедует ему о превосходстве готической архитектуры над античной и над барокко. Поэзия быстро воспринимает этот перелом в оценках, тем более что он естественно связан с основными лирическими темами предромантизма: созерцание древнего замка или развалин связано с образом беспощадного бега времени, с эмоцией меланхолии и т. д.
ВРоссии времена для понимания древнерусского зодчества еще не пришли. Не случайно то, что в начале "Бедной Лизы" Карамзин говорит о "мрачных готических башнях Симонова монастыря", что скорее подходило бы к описанию не православного монастыря, а католического аббатства. Зато русская парковая архитектура довольно скоро переживает перелом от классического парка (итало-французского) к "английскому", т. е. к предромантическому ландшафтному парку, эстетическая цель которого -- воспроизведение свободной природы и естественное расположение растительных массивов. В самой Англии, благодаря деятельности Кента, ландшафтный парк уже в 1740-е годы вытеснил образец Версальского, так называемого архитектурного, парка. У нас это совершилось при Екатерине II, с 1770-х годов, и особенно к концу века.
Сложным образом связаны с предромантизмом и поиски национальных форм для русской поэмы, приведшие с 1790-х годов к созданию целой цепи поэм, написанных "русским складом" (Карамзин, Львов, Радищев, Херасков, Радищев-сын и т. д., вплоть до "Бовы" лицеиста Пушкина). Решающего произведения это движение не создало, но оно содействовало дискредитации старой классической поэмы, поставило вопрос о национальном эпическом стиле (хоть решение в виде однообразного, ритмически бедного стиха типа: "Ах, не все же слезы горькие..." было недостаточным).
Предромантизм изменил и традиционный в эпоху классицизма образ самой античности. Гомер, прочитанный в свете Оссиана, -- несомненный и важный факт в истории европейских литератур. Заново "перечитываются" древние, и вместо условного образа классицизма, образа единой, равной себе от Гомера до Овидия, непогрешимой античной поэзии, пробивается новое представление о греческом эпосе как национальном эпосе греков, подобном эпосу других народов. В свете этих взглядов становится невозможным переводить "Илиаду" рифмованным
александрийским стихом, как сделал это Поп, как у нас Ломоносов переводил отрывки из Овидия и Вергилия, В. Петров -- "Энеиду".
Рождается вопрос о воспроизведении античного гекзаметра гекзаметром же. Возможность такого гекзаметра Тредиаковский понял, следя за работой немецких поэтов (особенно Клопштока), но применение гекзаметра именно к переложению фенелонова "Телемака", т. е. к поэме на античный сюжет, делает Тредиаковскому величайшую честь, потому что его "Тилемахида" (1766) на много лет опередила перевод гекзаметром "Илиады" немецкого поэта Фосса. Перевод "Илиады" Кострова александрийским стихом (1787) был уже запоздалым фактом, а будущая "Илиада" Гнедича оправдала инициативу Тредиаковского. Русский гекзаметр XVIII в. был тоже литературным фактом, направленным против эстетики классиков.
В каком отношении все вышеописанные течения, представляющие разные формы общего предромантического литературного движения, находятся к современному им еще более важному
иболее проблемно-принципиальному течению, которое принято называть сентиментализмом? Ученые XIX в. были склонны видеть в сентиментализме более широкое движение, по отношению к которому такие течения, как, например, поэзия ночи или поэзия развалин, были побочным вариантом. Сейчас, когда изучено громадное число фактов, говорящих о том, как далеко к началу XVIII в. восходит подготовка будущего литературного переворота романтиков, наука склоняется к обратному соподчинению и видит в так называемом сентиментализме часть общего предромантического движения. Это, несомненно, правильнее, но этим еще не решается вопрос, что же такое сентиментализм, т. е. чем, например, романы Ричардсона и "Бедная Лиза" Карамзина отличаются хотя бы от оссианизма.
Почти все разновидности предромантизма родственны сентиментальному восприятию мира. Поэзия ночи, например, неотделима от эмоции тревожного страха, следовательно, обращается к внутреннему миру души. Оссианизм внушал эмоцию, выражаясь языком эпохи, "священной меланхолии". Недаром Вертер в романе Гете читает поэмы Оссиана и в унылом их колорите находит отклик бурным страстям, кипящим в его душе. Но вот более сложный случай, который покажет трудность вопроса. С середины XVIII в., зародившись в той же Англии, распространяется по всем европейским литературам так называемая "кладбищенская поэзия", пафос которой очевидным образом связан со "священной" меланхолией сентиментализма: путник, стоя над гробами, погружен в грустное размышление о непобедимой силе смерти, неудержимом беге времени, жалком жребии краткой жизни человека. Однако связь далеко не ограничивается столь простой эмоциональной родственностью. Бесспорный шедевр "кладбищенского" жанра -- знаменитая элегия Грея "Сельское кладбище" (1750), переводившаяся у нас несколько раз в самом конце века, еще до того как перевод Жуковского (1802) стал одной из важнейших дат в истории русских лирических стилей. Грей же, начав традиционной ситуацией (путник размышляет над гробами) развивает ее дальше в социальном, демократическом направлении, составляющем самую душу сентиментализма: в этих гробах спят "праотцы села", простые поселяне, которым их социальный жребий не дал возможности развернуть таланты и, быть может, достигнуть славы Кромвеля или Мильтона; под ногами путника спит недостигнутая слава и нераскрывшийся гений. А такой ход мыслей восходит к коренному догмату сентиментализма: все люди морально равны,
иэто равенство важнее, чем искусственное социальное их неравенство.
Сентиментализм есть, таким образом, предромантическое направление, связанное с совершенно отчетливым морально-общественным мировоззрением, мировоззрением демократии (чаще всего -- буржуазной), вступающей в глубокий конфликт с окружающим ее сословноабсолютистским обществом и его государственностью. Конечно, такое или близкое к нему мировоззрение предполагалось и известными уже нам течениями предромантизма, которые хотя бы по своей противоположности классицизму и тем более своим стремлением опереться на глубокие внутренние, невидимые постороннему глазу эмоции души, были тоже выражением конфликта между новой личностью и феодальной общественностью (вследствие чего нет ничего более неверного, чем видеть, например, в поэзии развалин грусть феодальной души по ушедшему в прошлое миру замков и рыцарей). Но там это мировоззрение именно косвенно предполагалось, между тем как в сентиментализме оно прямо заявлено, и даже чаще всего открыто провозглашен его бюргерский (как у Ричардсона) или революционно-демократический (как у Руссо) смысл. Поэтому в сентиментализме надо видеть наиболее полное осуществление всех тенденций предромантической поэзии.
Обычны в старой науке определения сентиментализма как поэзии сердца, в противоположность поэзии разума классиков (как будто Расин не был как раз поэтом страстей и