Роман В.С. Гроссмана «Жизнь и судьба» в оценке консервативной отечественной критики 1980-х гг.
Юрий Г. Бит-Юнан
Российский государственный гуманитарный университет
Аннотация
В статье анализируется характер восприятия романа В.С. Гроссмана «Жизнь и судьба» в консервативной советской прессе конца 1980-х гг. Автор демонстрирует, что большинство отзывов были опубликованы в двух охранительных журналах «Наш современник» и «Молодая гвардия» и носило отрицательный характер. Практически все замечания были вызваны этнической проблематикой романа, отношение к которой со стороны автора свидетельствовало, по мнению критиков, о его русофобских взглядах. При этом содержание, как правило, не учитывалось, что свидетельствует о предвзятости рецензентов.
Ключевые слова: В.С. Гроссман, «Жизнь и судьба», «Наш современник», «Молодая гвардия», консервативная критика, публицистика, антисемитизм, русофобия
Abstract
V. Grossman's novel “Life and Fate” reviewed by conservative Soviet critics in the 1980s
Yury G. Bit-Yunan
Russian State University for the Humanities
This work focuses on the specific features of the reception of V. Grossman's novel “Life and Fate” in conservative Soviet press of the late 1980s. It is noted that most of the reviews appeared in two conservative journals: “Nash sovremennik” (“Our Contemporary”) and “Molodaya gvardiya” (“The Young Guard”). All the articles contained copious critical remarks which, in their turn, were all caused by the ethnic problems highlighted in the novel. The author's attitude to those issues was usually qualified by the critics as being Russophobic and once the accusation was made, the plot of the novel would be neglected, which testifies to the fact of all the reviewers being biased.
Keywords: V. Grossman, “Life and Fate”, “Nash sovremennik”, “Molodaya gvardiya”, conservative criticism, political essays, antisemitism, Russophobia
История «Жизни и судьбы» В.С. Гроссмана сама по себе напоминает сюжет авантюрного произведения. Признанный антисоветским и запрещенный к публикации в СССР, роман был конфискован у автора и только через 16 лет после его смерти опубликован за границей. В середине 1980-х гг. в западном мире он уже считался литературной сенсацией1. Его переводы выходили фантастическими тиражами См.: Войнович В.Н. Жизнь и судьба Василия Гроссмана и его романа // Посев. 1984. № 11. С. 53-55. См.: Эткинд Е.Г. Жизнь и судьба книги // Время и мы. 1988. № 101. С. 198-203.. Критики русского зарубежья, считавшие А.И. Солженицына наиболее влиятельным писателем современности, сравнивали его теперь с Гроссманом См.: Свирский Г.Ц. Восемь минут свободы // Грани. 1985. № 136. С. 295-305..
Не меньшим был успех «Жизни и судьбы» и в СССР. Опубликованный в начале 1988 г., роман начал активно рецензироваться: появлялись критические статьи, издавались различные архивные документы и мемуары, проводились круглые столы, о книге говорили на писательских собраниях См., например: Бочаров А.Г. Правое дело Василия Гроссмана // Октябрь. 1988. № 1. С. 128-134; Аннинский Л.А. Мирозданье Василия Гроссмана // Дружба народов. 1988. № 10. С. 253-263; Василий Гроссман: жизнь и судьба: Публикация архивных материалов, предоставленных дочерью писателя Е.В. Коротковой-Гроссман / Публ. Е.В. Коротковой- Гроссман // Литературная газета. 1988, 2 марта; Липкин С.И. Истинные поэты всегда пророки // Вечерняя Москва. 1988. 23 июля.. В том же году вышло первое книжное издание, где были восстановлены некоторые журнальные купюры. На следующий год - второе, еще более полное.
Советский классик Гроссман теперь стал просто классиком отечественной литературы - наряду с великими авторами XIX и XX вв. Статьи и монографии отечественных и зарубежных исследователей, а также вузовские учебники закрепили за ним этот статус [Бочаров 1990; Ланин 1997; Лейдерман, Липовецкий 2003; Ellis 1994; Garrard J., Garrard C. 1996; Anissimov 2012].
Тем не менее «Жизнь и судьба» была опубликована еще до распада СССР, когда определенные идеологические ограничения еще сохранялись. Поэтому далеко не все критики отнеслись к появлению некогда крамольного романа благодушно. В потоке положительных отзывов появлялись и отрицательные. Некоторые из них упоминаются в монографии Д.О. Клинг «Творчество Василия Гроссмана в контексте литературной критики» [Клинг 2012, с. 126-128]. Цель данной статьи - систематизировать и прокомментировать эти отзывы, а также определить, на что были направлены инвективы рецензентов.
Дискуссия о романе началась еще до завершения его публикации. С 1 по 2 марта 1988 г. в Москве проходил пленум правления СП СССР. 9 марта «Литературная газета» напечатала доклады участников Ганина М.А. [Выступление на Пленуме правления СП СССР 2 марта 1988 г.] // Литературная газета. 1988. 9 марта.. Единственной, кто упомянул Гроссмана, причем в негативном контексте, была советский прозаик М.А. Ганина (1927-2005).
В начале своего выступления она не без гордости отметила, что никогда не позволяла себе отправиться в какую-либо из союзных республик, не выучив предварительно нескольких фраз на местном языке. Эта преамбула потребовалась ей, чтобы упредить несправедливые замечания в адрес русских людей, от лица которых она говорила. Ведь недовольства русскими, уверена Ганина, в последнее время все больше и больше.
Так, незадолго до пленума она получила от одного грузинского писателя пространное письмо, в котором тот жаловался, что основным языком Грузии намереваются сделать русский язык. И в этом он обвинял русских людей. Его реакция, впрочем, ее ничуть не удивила: «С каждым годом доходят вести из республик: уменьшается количество детских садов и школ на национальном языке. Язык - это кровь народа, где генетически записаны его история и культура» Там же., - соглашается Ганина.
Но ее возмущают обвинения именно против русских: «Однако суть этой преступной игры преподносится людям: вот русские негодяи хотят, чтобы вы поменяли национальное лицо, обрусели. Возможно, некие чиновные русские в том и повинны, однако главная вина, на мой взгляд, лежит все-таки на “национальных” чиновных негодяях, предвосхищающих желания “сверху”», - снимает Ганина ответственность даже с «чиновных» русских и возлагает ее на чиновных «национальных».
Такой прием был, впрочем, предсказуем. И прецедентов, подтверждавших логику Ганиной, нашлось бы немало. Однако следующий поворот мысли крайне своеобычен и труднопредсказуем.
Если бы «грузинский язык либо литовский, узбекский стали вместо русского государственным, главным языком», рассуждает Ганина, то ее «“великорусское самолюбие” от этого нимало не пострадало бы». Более того, это бы пошло русскому языку на пользу. Оказавшись на месте принужденного изучать иностранный язык, выступавшая освоила бы «пятьсот слов и необходимую грамматику», а затем - «много утешилась бы мыслью, что зато мой родной русский язык сделался бы наконец заповедной зоной и стал бы вновь первозданно чистым, как чисты, допустим, и ныне грузинский, армянский языки».
Иначе говоря, необходимость учить чужеродный язык благотворна для языка материнского, поскольку защищает последний от тривиализации. Мысль, близкая к шовинистической. По меньшей мере - оскорбительная, если учесть, что русский язык учили и узбеки, и армяне, и грузины, и калмыки. Учили - и, как следует из выступления Ганиной, упрощали и обедняли.
Таким путем Ганина добралась до романа «Жизнь и судьба». В нем - не все благополучно. Есть, безусловно, и замечательные описания жизни военного Сталинграда, и философские рассуждения о том, что допустимо или недопустимо с целью сплочения нации. И все же некоторые эпизоды натолкнули Ганину на неприятные размышления: «Однако, перечитав лагерные сцены, я отметила, что политические у Гроссмана - главным образом евреи. Они отнюдь не идеализированы со своими ошибками, заблуждениями, слабостями. Зато уголовники - негодяи, держащие барак в страхе, казнящие ночами неугодных, русские».
Впрочем, вынести обвинительный приговор Ганина не решилась - смягчила тон: «Конечно, автора можно понять: когда у тебя разможжена кость, то кажется, что эта боль - единственная в мире».
Под «разможженной костью», очевидно, подразумевалась реакция Гроссмана на еврейскую катастрофу ХХ в. Но в таком случае этичным это сравнение точно не назовешь. Все же речь об убийстве сотен тысяч людей, которые тем только провинились, что родились евреями. Кроме этого, получается, были те, кто крепче духом, кто сохранил самообладание и способность видеть общее, а не частное. И они тех, кто с «разможженной костью», прощают.
Все же Ганина, желай она оставаться вполне честной, должна была бы отметить среди политических заключенных Крымова, Абарчука, Долгорукого, Степанова и многих других. Наставником Абарчука, кстати, был Магар, еврей. А ученик его - украинец. Ситуация вполне интернациональная, в духе советской эпохи. Кстати, и полковник Новиков, которого тоже в иудеи не запишешь, перестанет быть полковником и окажется в лагере за то, что задержал наступление танкового корпуса на восемь минут. О том же, что среди евреев были беспринципные и подлые, стремившиеся только к выживанию и собственной выгоде, Гроссман писал открыто.
Продолжил критику романа А.И. Казинцев (р. в 1953 г.), обозреватель «Нашего современника». Его пространный отзыв назывался «История - объединяющая или разобщающая» Казинцев А.И. История - объединяющая или разобщающая // Наш современник. 1988. № 11. С. 163-184..
Анализу «Жизни и судьбы» отведена приблизительно половина статьи. Более того, этот раздел удостоился отдельного заглавия с вопросительным знаком - «“Война и мир” ХХ века?». Оно ясно свидетельствовало об отношении критика к рецензируемой книге.
Казинцев начинает издалека. Он сомневается в справедливости той оценки, которую дали роману А.Г. Бочаров и И.П. Золотусский См.: Бочаров А.Г. Болевые зоны // Октябрь. 1988. № 2. С. 104-109; Золотусский И.П. Война и свобода // Литературная газета. 1988. 8 июня.. Они, по его словам, произвели «Жизнь и судьбу» в высший литературный чин: назвали книгу эпопеей и уподобили «Войне и миру». Однако, «если бы утверждения критиков соответствовали действительности, можно было бы смело сказать, что роману суждено сыграть ключевую роль в духовном единении народа, столь необходимом и желанном сегодня» Казинцев А.И. Указ. соч. С. 173-184., - заявляет Казинцев. И форма этого заявления, безусловно, указывает на то, что роман Гроссмана станет поводом к дальнейшему разобщению советского общества. Ведь сказано: «История - объединяющая или разобщающая». Третьего не дано.
Далее, ссылаясь на собственную статью в «Вопросах литературы» Казинцев А.И. «Я наблюдал, боготворя...» (К проблеме: художник и народ в поэзии середины века) // Вопросы литературы. 1983. № 9. С. 63-80., Казинцев рассуждает об образе русского человека в отечественной литературе XIX и ХХ вв. и приходит к выводу, что «эпической по своей сути формуле “человек - народ”» Гроссман «противопоставляет формулу “отдельный человек”».
Следовательно, Гроссман нарушает одно из базовых установлений русской культуры. И русской литературы - в частности. Однако на этом Казинцев не останавливается - он хочет присмотреться к отдельному человеку в «Жизни и судьбе».
Эта задача, впрочем, сложнее, чем ожидалось: «Смысл, вкладываемый писателем в понятие “отдельный человек”, оказывается неоднозначным. Образ такого человека - многоликим».
Для подтверждения тезиса Казинцев обращается к трем сценам: Людмила Шапошникова на могиле сына, разговор ученых в Казани и прощальное письмо матери Штрума.
О первой сцене Казинцев пишет с восторгом: «Сцена на кладбище - эмоциональная и художественная вершина весьма неровно написанного романа. Скажу больше, эти страницы - одни из самых запоминающихся в литературе о войне». И даже вновь упрекает своих оппонентов Бочарова и Золотусского - теперь уже за то, что они не обратили внимания читателя на этот фрагмент: «Думаю, подобное стремление критиков свести все к “болевым точкам” (А. Бочаров), к разрешенной “злобе дня” свидетельствует о небрежении идеями, наиболее дорогими для самого автора. Именно во вселенской печали матери гуманизм Гроссмана проявляется наиболее впечатляюще».
Самоуверенность Казинцева озадачивает. И дело даже не в том, что статья Бочарова называлась «Болевые зоны», а не «болевые точки», а в том, что в отличие от него, выпустившего еще в 1970 г. монографию о Гроссмане, Казинцев точно знает, что Гроссману было важно, а что - нет.
Казинцев продолжает: «Быть может, на миг, но каждый поймет ее безмолвный язык. Ибо она выше языковых барьеров, выше всевозможных анкет, определяющих национальность, происхождение и множество других данных, не существенных в эту минуту. Всего на миг - но ведь и это немало - каждый примет безумную, но праведную логику скорбящей матери: “Скажи ей кто-нибудь, что кончилась война, - пишет В. Гроссман, - она бы не шевельнулась”. И еще: “Стоят ли все люди, сколько их есть, молодой крови, которой куплена эта радость” (радость замаячившей победы над фашизмом. - А. К.)».
Однако, оказывается, и эта сцена не идеальна. Материнское горе, пусть и понятное любому читателю, имеет эгоистическую природу. Следовательно, скорбящая женщина - не со своим народом: «Потом вступает в свои права привычная логика. Приходят возражения, бесспорные и неотразимые. Хотя бы то, что для тысяч и миллионов матерей, для всего человечества радость победы и срок ее были отнюдь не отвлеченными понятиями, меркнущими перед единичной смертью. Ведь от того, раньше или позже закончится война, зависело, придется ли и этим матерям плакать на свежих могилах».
Но уж вовсе непростительна та форма эгоизма, которая свойственна интеллектуалам. Весь отдел, которым руководил физик Штрум, эвакуировали в Казань. Иногда он заходит к своему коллеге Соколову, у которого за столом собираются их общие знакомые. Разговоры - на самые разные темы. Однажды местный ученый, татарин по фамилии Мадьяров, заводит речь о том, каково это - быть нацменом в СССР. Казинцев так комментирует эту сцену: «В основе многословной тирады Мадьярова короткая, пронзительная, как вскрик, фраза: “Все мы прежде всего люди, понимаете ли, люди, люди, люди”. И пояснение: “А потом уж... архиереи, русские, лавочники, татары...”», - и тут же критик добавляет саркастическое замечание: «Вот еще один лик гроссмановского “отдельного человека”. Он, как в какой-то причудливой игре, складывается из отрицаний: без национальности, без профессии, без социального статуса».
Впрочем, сарказм почти сразу сменяется негодованием. После того, как высказался Мадьяров, напоминает нам рецензент, Каримов, тоже татарин, критикует Достоевского: «Я нацмен, я татарин, я родился в России, я не прощаю русскому писателю его ненависти к полячишкам, жидишкам». Казинцев тут же ловит Мадьярова и Каримова (на самом деле, конечно, - Гроссмана) за руку и указывает на логическое противоречие: коль скоро им принципиально оставаться в первую очередь людьми, то почему же татарин чуть ли не кричит, что он татарин, а затем «вершит суд над одним из лучших русских писателей»?