Тут можно бы возразить, что если еврею или поляку постоянно напоминать об их национальной принадлежности, то они это вряд ли одобрят. Однако Казинцев этого аргумента не предусматривает. Обвинение уже сформулировано: «Да это же не высший гуманизм - обычная, хорошо знакомая русофобия...»
На возможных интерпретациях этого понятия - «русофобия» - и строятся все дальнейшие рассуждение критика. В том числе посвященные прощальному письму матери Штрума. Последние слова обреченной женщины, сказанные своему единственному сыну, не могут не тронуть читателя. В этом Казинцев не сомневается. Однако и этот фрагмент - разобщающий. Ведь здесь не просто мать прощается с сыном: «Здесь говорится о “людях одной судьбы”», - т.е. о евреях. И они вновь, по наблюдению рецензента, будто противопоставлены всем другим народам. Русским в том числе.
По мнению Казинцева, духом конфронтации проникнуты не только эти сцены. Чуть ли не весь роман построен по принципу разобщения и противопоставления. И главный метод - всегда русофобия. Так, по-русофобски изображены в романе те, кто называют себя патриотами. В частности, генерал Неудобнов. Казинцев напоминает читателю о словах Неудобнова, что в предвоенное и военное время «большевик прежде всего - русский патриот». И тут же отмечает, что Гроссману генерал крайне антипатичен: «...тут же выдается ему соответствующая характеристика: “Странный он был человек. что бы ни случилось в пути... Неудобнов оживлялся, говорил: - Фамилию, фамилию запишите, сознательный вредитель, посадить его надо, мерзавца”».
Русофобская интонация не маскируется и при повествовании о предателях. В одном из нацистских лагерей нам встречается некий Павлюков. «Это уж точно русак - “широконосый, широколобый, настоящий сын народа”», - характеризует его Казинцев.
Павлюков - в растерянности, он не знает, что ему делать, если даже он и выйдет на свободу: «Некуда мне податься, только в добровольческое формирование...», - приводит цитату из романа критик и тут же поясняет в скобках: «(к Власову, иначе говоря. - А. К.)».
Обвинение это сильное. Но главное - справедливое. Павлюков действительно производит неприятное впечатление. Придется с Казинцевым согласиться. Однако не менее неприятен он самому Гроссману. Он предателя Павлюкова вовсе не намеревался оправдывать. Следуя норме справедливости, Гроссман объяснил, отчего Павлюков так рассержен на советскую власть: «Я вообще не кулак, - сказал Павлюков, - не вкалывал на лесозаготовках, а на коммунистов все равно обижен. Нет вольного хода. Этого не сей, на этой не женись, эта работа не твоя. Человек становится как попка. Мне хотелось с детских лет магазин свой открыть, чтобы всякий в нем все мог купить. При магазине закусочная. Скажи я такое дело, меня бы сразу в Сибирь. А я вот думаю, в чем особый вред для народа в таком деле? Я цены назначу вдвое ниже против государства». Однако его собеседник, бывший меньшевик Чернецов, его отнюдь не поддерживает. Узнав, что Павлюков собирается к Власову, он заявляет, что это «бесчестно, неблагородно, нехорошо», поскольку сейчас «не время счеты сводить, не так их сводят». И добавляет: «Нехорошо перед самим собой, перед своей землей» Гроссман В.С. Жизнь и судьба // Октябрь. 1988. № 2. С. 61-62..
Но эти слова в рецензию Казинцева не вошли. И неудивительно: они бы существенно ослабили его аргументацию. Пришлось бы признать, что Гроссман далек от стремления записать всех русских в предатели.
Впрочем, сделать такую оговорку все равно пришлось - буквально несколькими строками ниже. Но и здесь нашлось место упреку: «Правда, в романе изображены и Новиков, и Ершов с их чистым, романтически возвышенным патриотизмом. Однако писатель не жалеет сил, чтобы показать - эти герои, вдохновляемые желанием служить Отечеству, обречены. Гроссман даже конструирует малоправдоподобную, совершенно не мотивированную сюжетно ситуацию - советские военнопленные добиваются, чтобы в партию смертников был включен Ершов. Патриотизм - внушает автор - становится реальной силой только в руках Неудобновых».
Это замечание также не выглядит убедительным. Очевидно, что в большом двухтомном романе найдется достаточно персонажей с русскими фамилиями, которые если и пострадали, то не из-за того, что другой русский человек написал на них донос, а в первую очередь из-за того, что идет война. Более того, трудно не заметить, что многие из таких действующих лиц, далеких от еврейства, Гроссману искренне симпатичны.
И все же Казинцев пытается развивать свою мысль о русофобской основе книги и теперь уже обращается к главной, на его взгляд, проблеме - к интерпретации исторического пути России в «Жизни и судьбе».
«Тезис о том, что Россия не знает демократической традиции, настойчиво повторяется в романе», - утверждает Казинцев и тут же упоминает Чернецова, называвшего Россию «страной тысячелетнего рабства».
Обращается Казинцев и к беседам, которые ведутся в эвакуации: «“Русский человек, - утверждает Мадьяров, - за тысячу лет всего насмотрелся - и величия, и сверхвеличия, но одного он не увидел - демократии”».
Все подобные высказывания раздражают критика. Он решает отыскать контраргументы в истории России: «Истоки национального характера не только в немногословной суровой стойкости московских “служилых людей”, но и в динамичной предприимчивости новгородских и тверских купцов, дошедших до самой Индии, с легкостью осваивавших чужую речь, чужие обычаи (не отрекаясь от родных). Его истоки и в многоголосии новгородского веча. Неужели можно предположить, что такой незаурядный, значительный характер, как характер русского народа, может быть уныло одноцветен?»
Однако Гроссман никогда не говорил об «одноцветности» русского характера - он говорил об отсутствии политического выбора. И это не первый случай, когда Казинцев подменяет понятия.
Постепенно критик добирается до закономерной - в его логической системе - мысли, что «Жизнь и судьба» даже слабее романа «За правое дело». Безусловно, «как читатель» Казинцев приветствовал то, что «в “Жизни и судьбе” нет казенной парадности, окрасившей немало страниц первой части дилогии». В то же время «в новом романе непредставим и образ красноармейца Вавилова, человека “великого русского подвига, суровости и душевной силы”, как рекомендует его А. Бочаров». А раз так, заключает Казинцев, «у Гроссмана нет героя эпопей - народа». И по этой причине тоже сравнивать «Жизнь и судьбу» с «Войной и миром» неправомерно.
Гораздо более лаконично и куда более эмоционально высказал схожие инвективы в адрес Гроссмана С.В. Викулов (1922-2006), бывший в то время главным редактором журнала «Наш современник». Его выступление на декабрьском пленуме правления СП РСФСР «Перестройка и литература» было напечатано «Литературной Россией» См.: Викулов С.В. [Из выступления на пленуме Правления союза Писателей РСФСР] // Литературная Россия. 1988. 23 дек..
Викулов заявил, что ряд изданий, среди которых - «Октябрь», «Юность», «Комсомольская правда» и «Советская культура», развернули настоящую кампанию против редколлегии «Нашего современника». Особенно непримирима, по его словам, была писатель и публицист Н.И. Ильина (1914-1994), опубликовавшая в «Огоньке» статью «Привидение, которое возвращается» См.: Ильина Н.И. Привидение, которое возвращается // Огонек.
1988. № 42. С. 9-13.. Там, утверждал Викулов, «уже вся редколлегия “Нашего современника” подозревается в наследовании задач и целей, которые ставила перед собой “Российская фашистская партия”, состоявшая из белогвардейского эмигрантского отребья в Харбине в годы войны, и которую эмигрантка Ильина хорошо знала» Викулов С.В. Указ. соч.. Не отстает от нее, по словам Викулова, известный историк Н.Я. Эйдельман, который в интервью тому же изданию См.: Эйдельман Н.Я. Оптимизм исторического знания // Огонек. 1988. № 44. С. 2-3; 28-29. «чрезмерные жертвы в годы революции объясняет некультурностью и дикостью русского народа». А раззадоривают русофобов, настаивает Викулов, книги, подобные «Жизни и судьбе». Ведь это роман, «черной нитью через который проходит почти ничем не прикрытая враждебность к русскому народу, - все это примеры одного ряда и красноречиво иллюстрируют то самое явление, название которому - русофобия...»
В начале 1989 г. эстафету по дискредитации Гроссмана и его романа принял журнал «Молодая гвардия», опубликовавший статью прозаика С.А. Лыкошина (1950-2006) «Другой истории не будет» См.: Лыкошин С.А. Другой истории не будет // Молодая гвардия.
1989. № 1. С. 272-276.. Здесь претензии сформулированы более общо и, казалось бы, немного более деликатно. «Жизнь и судьбу» Лыкошин относит к произведениям «разоблачительным» Там же. С. 273-274. и сетует, что появление таких книг «нашего неразборчивого читателя основательно подзапутало», а заодно сыграло на руку тем, «кто никак не хочет, чтобы о нашей недавней истории заговорили всерьез и обстоятельно».
Лыкошина раздражает, что Гроссман «занимает позицию третейского судьи» и ставит себя как бы над историей. И волнуют его не глобальные процессы, а участь отдельных людей, «войну переживающих своим особым образом, а именно - стремясь лишь выжить и сохраниться».
Далее эта мысль конкретизируется: «Концлагеря там - концлагеря здесь. Подонки советские - подонки немецкие. Сплошные страдания героев-одиночек в горниле мирового бесправия». А такие рассуждения далеки от истинного гуманизма, поскольку «нет разницы в сознании деспота и сознании себялюбца».
Обвинения же в русофобии - обязательная часть антигроссмановской программы - представлены здесь в несколько завуалированном виде и высказаны со снисходительной интонацией: «Однако в романе Василия Гроссмана есть горсточка правды. В той его части, где сказано о страданиях еврейского народа. Это высокая правда и боль неподдельная. Право, жаль, что не соединилась она с болью общей, переживанием за народную судьбу, в которую впечаталась и жизнь гибнущих в гетто евреев, и убитых в Сталинградской битве солдат, всех своих соотечественников спасавших».
Несколько иную тактику избрал поэт и публицист С.Ю. Куня- ев (род. в 1932 г.), сменивший в 1989 г. Викулова на посту главного редактора «Нашего современника». В июньском номере журнала он поместил статью «Палка о двух концах» См.: Куняев С.Ю. Палка о двух концах // Наш современник. 1989. № 6. С. 156-166.. Небольшая ее часть была отведена обсуждению «Жизни и судьбы».
Гроссман вновь оказался не прав, однако на этот раз в том, что осудил антисемитизм недостаточно глубоко, - пусть этой проблеме в романе и была отведена целая глава. Суждения Гроссмана «находятся на уровне пропагандистских статей об антисемитизме Бухарина, Ларина, Ярославского» См.: Куняев С.Ю. Палка о двух концах // Наш современник. 1989. № 6. С. 162., иначе говоря, мало отличаются от «“ликбеза” середины 20-х годов». Истинная же проблема, или одна из истинных, согласно Куняеву, заключается в том, что сами евреи и питают антисемитские настроения среди неевреев.
Так, Куняев цитирует фрагмент из «Жизни и судьбы», в котором говорится, что «антисемитизм есть выражение бездарности, неспособности победить в равноправной жизненной борьбе, всюду - в науке, в торговле, в ремесле, в живописи» Там же., и заключает с грустью: «Предлагается именно соперничество, а не сотрудничество». И естественно, что неевреи принимают этот вызов. Однако на их попытки соперничать «наклеивается ярлык антисемитизма». То есть антисемитизм - производная сионизма. И Гроссман, стало быть, сионист.
Впрочем, такая модель оправдания антисемитизма и осуждения сионистского движения использовалась задолго до Куняева. И прибегали к ней зачастую те, кто своей принадлежности к стану антисемитов не скрывал [см., например: Лакер 2000, с. 716-793].
Куняева поддержала его коллега, писатель Л.И. Беляева (род. в 1934 г.). Ее статья под вопросительным заглавием «И ложью ложь поправ?» была опубликована в июльском номере «Нашего современника» См.: Беляева Л.И. И ложью ложь поправ? // Наш современник. 1989. № 7. С. 159-165..
Если Куняев лишь намекал на то, что сионизм - форма этнического шовинизма, то Беляева заявила об этом открыто, доведя мысль до логического и риторического финала.
«Именно нацизм, фашизм увлекался возвеличиванием немецкой крови, утверждая особую талантливость своего “избранного” народа, а следовательно, и его особые права и особую мораль», - пишет Беляева. И уже в следующем абзаце читаем: «Те, кому откровения В. Гроссмана душевно близки, возможно, нисколько не удивятся отсутствию в его размышлениях серьезного, научно обоснованного понятия “сионизм”, тому, что еврейская нация представлена в них как бы в неких заоблачных высях, вне всяких ошибок и заблуждений, осиянная святостью и благочестием. Да что говорить - поразительный по своей откровенности “гимн крови”!».
Развивать эту мысль было невозможно. Других замечаний Беляева или не имела, или решила не высказывать. Фактически на этом прекратилась и дискредитация романа «Жизнь и судьба» советской консервативной критикой.
Как отмечалось во вступлении, роман В.С. Гроссмана прошел большой путь. За время его редакционной оценки в 1960 г. в СССР и рецензирования в эмигрантской периодике в 1980-х гг. к нему высказывалось множество претензий, подчас разнонаправленных. Консервативная советская критика конца 1980-х гг. разнообразия форм и идей не предложила. Фактически все претензии относились исключительно к этнической проблематике романа и сводились к тому, что Гроссман уделяет избыточное внимание проявлениям бытового и государственного антисемитизма в СССР.
Подобные замечания высказывались достаточно резко, потому как, выделяя евреев в особую категорию, Гроссман, по мнению критиков, принижал достоинства русских людей. Его суждения о несвободе русского народа и традиционном в России пренебрежении к жизни простого человека квалифицировались как русофобские. При этом те фрагменты романа, которые опровергали бы подобное обвинение, в рассмотрение не принимались, что свидетельствует о политической ангажированности этих рецензий.