РОССИЙСКИЕ ВЕРСИИ СКАНДИНАВСКИХ КРИМИНАЛЬНЫХ ТЕЛЕСЕРИАЛОВ: РЕМЕЙК В КОНТЕКСТЕ ИНОКУЛЬТУРНОГО ПРОСТРАНСТВА
О.Н. Турышева
Аннотация
Статья посвящена отечественным ремейкам скандинавских криминальных сериалов «Убийство» (2007) и «Мост» (2011), которые вышли на российские экраны под названиями «Преступление» и «Мост» в 2016 и 2018 гг. соответственно. Предметом первостепенного сравнения являются мотивация преступления (в «Убийстве» и «Преступлении») и концепция характера героини- детектива (в одноименных сериалах). Автор приходит к выводу, что в обоих случаях российские сценаристы редуцируют смыслы, связанные с акцентуацией родительской вины, в соответствии с доминирующими в российском контексте представлениями о норме внутрисемейных отношений.
Ключевые слова: скандинавский криминальный сериал, «Forbrydelsen», «Преступление», «Бюп», «Мост», ремейк телесериала, образ преступника, образ детектива, тема семьи в кинематографе.
Annotation
скандинавский криминальный сериал римейк
RUSSIAN VERSIONS OF THE SCANDINAVIAN CRIMINAL TV SERIES: A REMAKE IN THE CONTEXT OF FOREIGN CULTURE
Olga N. Turysheva, Ural Federal University (Ekaterinburg, Russian Federation).
Keywords: Scandinavian crime series, Crime, Bridge, a remake of television series, image of the criminal, image of a detective story, theme of the family in cinema.
The article dwells on the Russian television detectives based on the popular Scandinavian TV series Murder (Forbrydelsen, Denmark, Sweden, Norway, 2007) and The Bridge (Bron, Sweden, Denmark, 2011). The Russian version of Murder entitled Crime was released in 2016; the version of The Bridge, retaining its precedent name, in 2018. The changes made by Russian scenarists seem quite relevant in the context of the conversation about the specificity of the national picture of the world. According to the author's hypothesis, the difference in the embodiment of the criminal plot is “tied” to different systems of ideas about certain aspects of social life - European and Russian. First, these are ideas about gender behaviour and the norm of intra-familial relations. In Crime, such representations entail fundamental changes in the motives of the crime. The murderer of the girl in the Scandinavian original is depicted as a substitute father, who appropriated the right to punish the child out of the patriarchal considerations on the norms of parent-child relations. The creators of the Russian film change the motives of the criminal: from a paranoid obsessed with serving the family, he turns into a cold-blooded and cynical avenger, acting for reasons of self-assertion. Answering the question why in the final of the Russian version the criminal has unconvincing motives that contradict the original concept of his image, the author turns to the methodology of the American anthropologist Harold Garfinkel and concludes that the Scandinavian version contradicts the ideas of intra-familial interaction, normative within the framework of the Russian culture. Therefore, Russian scriptwriters reduce the meanings associated with the accentuation of parental guilt. The same conclusion is drawn from the comparison of the Scandinavian The Bridge and its Russian version. In this case, the subject of comparison is the concept of the protagonist's character who conducts the investigation. In the precedent film, Detective Saga Noren's inability to interact with other people is associated with her and her sister being victims of maternal arbitrariness and mental distress. In the Russian version, her strange behavior is explained not by her childhood trauma, but by her belonging to European culture. Thus, both Russian versions get rid of the motives that do not correspond to the cultural norms of parent-child relations, within which parents are never condemned (even in a situation of overt abuse). In Crime, it leads to an altered concept of the murder, in The Bridge - to an altered concept of the protagonist.
Основная часть
Статья посвящена российским теледетективам, снятым по мотивам популярнейших скандинавских сериалов «Убийство» («Forbrydeken», Дания, Швеция, Норвегия, 2007) [1] и «Мост» («Вгап», Швеция, Дания, 2011) [2]. Российская версия «Убийства» под названием «Преступление» выходит в 2016 г. [3]; версия «Моста», сохранив прецедентное наименование, - в 2018 г. [4]. Изменения, внесенные российскими сценаристами, представляются вполне релевантными в рамках разговора о специфике национальной картины мира. Думается, что разница в воплощении криминального сюжета «привязана» именно к разным системам представлений о тех или иных аспектах социальной жизни - европейской и российской. В первую очередь это представления о гендерном поведении и норме внутрисемейных отношений.
Характер адаптации названных сериалов в российском кинопроизводстве уже стал предметом разбора, хотя и в единичных работах. Так, в статье театро- и киноведа И. Ефимовой, посвященной «Преступлению», отмечены и объяснены отличия в характере художественного осмысления смерти, жанрового оформления истории, воплощения образов главных героев и политической линии сюжета [5]. Сопоставительный разбор датско-шведского сериала «Мост» и его российской версии, выполненный М. Рябиковым, касается лишь фабульных отличий [6], что, впрочем, обусловлено характером данной публикации, представляющей собой рецензию, предназначенную для широкого круга читателей. Предметом академического разбора, ориентированного на выявление отразившихся в российских ремейках национальных представлений о семье и гендерной идентификации, данные телесериалы еще не становились.
В сериале «Преступление» (реж. Максим Василенко) такого рода представления, укорененные в сознании массового российского человека, и повлекли за собой, как думается, принципиальные изменения в изображении мотивов преступления. Сопоставим мотивы убийцы, как они представлены в скандинавском первоисточнике и российском ремейке.
В скандинавском сериале девятнадцатилетнюю девочку убивает друг ее семьи Ваген Скёрбек, случайно узнав о том, что она собирается тайно от родителей уехать в Германию, чтобы начать самостоятельную жизнь со своим возлюбленным. Вагена оскорбляет то, что избранник Нанны Бирк Ларсен - арабский юноша. Считая себя членом семьи Ларсенов, с которыми его связывает дружба, исчисляемая десятилетиями, он присваивает себе обязанность вернуть девушку в отцовский дом, убедив ее в ошибочности сделанного выбора. А когда та отвергает его заботу, он наказывает ее за неподчинение - жестоко насилуя и избивая, а потом обрекая на медленную смерть в багажнике затопленной машины.
Психологические мотивы Вагена прямо проговорены в его финальном монологе, в котором он требует от отца убитой девочки собственной казни: «Она собиралась уехать с этим темнозадым. Я поехал, чтобы ее отговорить. Знал, как тебя это расстроит. Я пытался ей объяснить». Парадоксальным образом убийца в фильме действует из соображений защиты интересов семьи, сохранения ее единства и благополучия. Фактически он присваивает себе роль отца - сначала настаивая на неправомерности выбора влюбленной девочки, а потом наказывая ее за непослушание. Важно, что, обрекая свою жертву на смерть, он признается в том, что сделал это вынужденно: сначала сорвался из-за строптивости девочки, потом вынужден был заметать следы. «Я не мог убить ее. Я закрыл уши, так как не мог слышать, как она кричит», - объясняет убийца отцу обстоятельства мучительной гибели его дочери.
Таким образом, Ваген изображен как субститут отца, присвоивший себе его роль из патриархальных соображений о нормах родительско-детских отношений и любви к семье своих друзей. В основе его преступления лежит следование двум правилам, почитаемым в качестве абсолютной нормы, где первое гласит: «Дети должны подчиняться родительскому решению», - а второе, - «друг семьи должен сделать все для обеспечения ее благополучия».
Такая позиция героя в отношении к чужой семье - еще до раскрытия мотивов его преступления - оценивается в фильме как выморочная: «Это не Ваша семья», - говорит детектив Сара Лунд. Для нее привязанность бессемейного Вагена к чужой семье - не свидетельство дружбы и любви, а свидетельство психического неблагополучия и важный фактор подозрения.
В российском ремейке, не скрупулезно, но достаточно последовательно воспроизводящем сюжет первоисточника, категорически изменены мотивы, которыми руководствовался преступник. Нужно сказать, что российский фильм вбирает в себя и мотивы американской переделки скандинавского сериала [7]. Американский сценарист также принципиально переписал финал датского фильма, выдвинув совершенно иную версию преступления: в ней убийство произошло случайно, к нему приводит стечение трагических обстоятельств, причем убийца не знал, кто станет жертвой его эгоизма. То есть намеренности, идеологической сознательности в мотивации преступления в американском фильме нет. В российской версии преступление намеренно и идеологично (как и в скандинавском), но идеология, присвоенная преступнику в российском сериале, совершенно иная, нежели в датском, хотя в образе убийцы также выведен друг семьи убитой девочки (в отличие от американской версии, в которой сюжет преступления полностью переписан).
Мотивация преступления, присвоенная убийце в российском сериале, представляется более чем нелепой. Судя по интернет-форумам, ее нелепость не просто ввела в недоумение, но откровенно возмутила зрителей своей надуманностью, психологической невыверенностью и необоснованностью. В российской версии убийца - Вадим Колышев - убивает дочь своих друзей не потому, что защищает благополучие и целостность семьи, а утверждая свои представления о норме гендерных взаимодействий. Его мужественность унижена дважды. Во-первых, неправильным выбором женщины, в которую он влюблен (она выбрала не его, а его друга Игоря Лаврова): «Не понимаю, почему из нас двоих она выбрала тебя», - говорит он Игорю в финальном монологе, объясняя причины убийства его дочери. А во-вторых, он оскорблен грубостью Тани, которую пытался предостеречь от побега с любимым и которая невежливо отмахнулась от его увещеваний: «Я хотел ее остановить, но она меня не послушала. Нельзя так разговаривать со взрослыми мужчинами. Уважение должно быть», - цитата из его финального объяснения. При этом в отличие от своего скандинавского «прототипа» Колышев не испытывает к своей жертве никакого сочувствия («Она кричала: “Папа, папа!”, - пока не начала пускать пузыри» - издевается он над горем отца), его преступление - не вынужденное заметание следов сорвавшегося психопата, это месть за «унижения», которые он претерпел от семьи Лавровых и которые лелеял десятилетиями в своем сердце. Для него убийство Тани парадоксально восстанавливает извращенно понимаемую справедливость, будучи прелюдией убийства самого Лаврова - главного виновника всех бед Колышева: «В Тане было две половинки: одна - черная и гнилая. Это от тебя», - говорит он Лаврову.
Итак, если скандинавский убийца в извращенной идее присваивает себе роль отца и служителя семьи своих друзей, то российский убийца действует из соображений личного самоутверждения: он убивает девочку, так как двадцать лет назад получил отставку от ее матери и так как девочка неуважительно с ним («взрослым мужчиной»!) поговорила.
Почему же создатели российского сериала присвоили преступнику такую нелепую мотивацию? Ее нелепость становится еще более очевидной в связи с тем, что до финального саморазоблачения образ преступника выстраивался почти в полном соответствии со скандинавским форматом: Колтышев, как и Ваген, называет своих друзей «моя семья», бросается им на помощь в любую минуту, объясняет свою привязанность к ним высокой дружбой и тем, что «живет по правилам» - как и герой скандинавского сериала. Однако в финале цельность образа Колышева распадается: если Ваген в убийстве действительно руководствовался соображениями дружбы и служения семье, то Колышев совершает убийство из ненависти к тем, любовь к кому он декларировал на протяжении всего действия. В связи с этим некоторые поступки героя остаются необъяснимыми и неубедительными. Скорее всего, это связано с тем, что, принципиально переписав мотивы преступления, создатели российского фильма невольно нарушили скандинавскую концепцию образа героя, которой они придерживались на протяжении всего действия (за исключением развязки). Зачем же потребовалось это переписывание мотивов, разрушающее психологическое единство образа героя? Почему из параноика, одержимого служением семье, герой в финале российского фильма, первоначально воспроизводя именно эту концепцию, превратился в хладнокровного и циничного мстителя за свое мужское достоинство?
Для ответа на этот вопрос используем методологию, предложенную американским антропологом Гарольдом Гарфинкелем в работе «Исследования по этнометодологии» (1967) [8]. Гарфинкель рекомендовал исследователям-антропологам отказаться от традиционных социологических методов интервьюирования и наблюдения и использовать метод экспериментального нарушения традиций взаимодействия в изучаемом сообществе. Если нарушение правил приведет к возмущению со стороны исследуемой группы, исследователь может быть уверенным в абсолютной значимости для них данной нормы. Методика провокативного (со стороны исследователя) поведения особенно эффективна в том случае, когда традиции не имеют сознательного закрепления в системе предписаний данного сообщества, но действительно претворяются в незыблемые правила повседневной жизни.
Не сыграл ли скандинавский сериал роль такого провоцирующего фактора в отношении тех традиций, которые в рамках отечественной культуры имеют особенный ценностный статус? Не с этим ли связан отказ российских сценаристов от следования предложенной концепции преступления? Мы склонны отвечать положительно на этот вопрос: противоречие скандинавского сюжета той семейной аксиологии, которая отличает российскую культуру, скорее всего, и вынудило российских сценаристов (М. Шульман, Р. Хайруллин, М. Василенко) присвоить преступлению гендерную мотивацию.
Какое же правило, какие традиции человеческого взаимодействия оказались в скандинавской версии так неприемлемы для российского зрителя, что были заменены в отечественной версии самым неубедительным вариантом?
Думается, что это представления о нормах родительско-детских отношений. В скандинавском сериале преступник действует, исходя из самовольно присвоенного себе отцовского долга в отношении ребенка: предупредить, убедить, в случае родительской неудачи - наказать. Такое отношение к ребенку в скандинавском фильме показано как извращенное: оно присвоено только преступнику. Родители убитой девочки вовсе не требуют от своих детей абсолютного послушания. Они готовы уважать выбор своей взрослой дочери (мать, как говорит Нанна в последнем видеообращении к родителям, скорее всего, догадывалась о романе дочери с арабским мальчиком), они договариваются сначала помочь ей снять отдельное жилье, а потом решают отдать ей весь этаж в новом доме. Вообще по ходу фильма вопрос о свободе детей постоянно дискутируется родителями. Так, Тайс однажды упрекает жену Пермилле в том, что она слишком много позволяла дочери, на что та отвечает, что не хотела давить и давлением осложнять отношения. Доверие в отношениях с дочерью для нее важнее послушания. После убийства Нанны Пермилле мучает другой вопрос: не виновата ли она перед дочерью, не обижала ли ее в родительском запале оберечь от собственных ошибок. «Она не была на меня обижена?» - спрашивает Пермилле у подруги Нанны.