С наращиванием сил Московским государством усиливалась и солидаризация внешнеполитических доктрин Польши и Литвы, видевших в разрастающемся восточном соседе серьезную угрозу не только для земель восточной части Украины, которые в столице Польши рассматривались как ближайший объект для военно-политической экспансии, но и для западных украинских земель, давно захваченных польской шляхтой. Польский поэт Ян Коха- новский [7, с. 15] в поэме «Сатир или Дикий муж» пишет, что «Московский князь взял Полоцк и доказывает, что Галич принадлежит ему по наследству» [18, s. 66].
Если самое начало зарождения идей (единое конфедеративное государство от Балтийского до Черного и Адриатического морей), которые впоследствии легли в основу концепции «Междуморья», связано с Кревской унией, то следующим этапом геополитического развития Польши и Литвы стала Люблинская уния 1569 года. В этот же период возрастает интерес европейцев к Московской Руси, что можно объяснить образованием могущественного на востоке Европы государства, которое помогло бы справиться с Османской империей, угрожавшей существованию европейской цивилизации [4, с. 26].
В вопросе о причинах принятия Люблинской унии между польской, советской и современной российской историографиями нет серьезных расхождений [9; 18; 21]. Поражение литовцев в войне с Московией на реке Ведроша (1500), утрата Полоцка в ходе Ливонской войны повысили интерес литовской аристократии к польской короне для сохранения своих позиций в Восточной Европе. В результате было сформировано государство шляхты, несмотря на попытки Ягеллонов навязать Речи Посполитой государственное устройство абсолютистского типа [9, с. 156]. Аугустыняк в статье «Польско-русские отношения в политической публицистике Речи Посполитой XVI-XVII вв. К вопросу о генезисе стереотипа» отмечает, что интерес к имагологии возник в Польше на рубеже 80-90-х годов и основными темами исследований были стереотипы в отношениях поляков с народами Западной Европы, тесно связанными с Польшей этническими и конфессиональными конфликтами (немцы, евреи, протестанты). В то же время автор отмечает, что стереотипам русских было посвящено крайне мало работ (причем основой этих работ была публицистика XIX века) и все авторы единодушны в том, что стереотип русских в сознании поляков имел негативный окрас [1, с. 120]. И именно эта преемственность стереотипов помогла выдвинуть тезис о польской мегаломании Яну Станиславу Быстроне [12, s. 193], а также представить интересную гипотезу, в 1970-х годах обоснованную Янушем Тазбирой, о подверженности «поляков ксенофобии» в отношении Востока. По мнению Я. Тазбиры, устойчивые стереотипы сформировались к середине XVII столетия, а позже принесли плоды в виде своеобразного польского мессианства и национальной мегаломании [23, s. 7-30].
Уже в ходе Люблинского сейма наметились изменения в отношении к Московии и ее государю. Неслучайно когда дошла очередь говорить до Брацлавского воеводы Сангушкови- ча, то он заявил, что надо нанять войско, а не заключать мира с «Московским князем», и доказывал королю, что не будет лучшего времени для войны, так как «против Московского князя идет турецкое войско; шведов и датчан он тоже боится» [3, с. 499-501]. В глазах сейма Иван IV представал как слабый и страшащийся своих соседей царь. Стоит отметить факт непризнания поляками царского титула русского государя.
Так как сейм в Люблине проходил в годы опричнины (1565-1572), воевода Сангушкович отмечал, что «много у него [Ивана IV] хлопот со своими подданными, которые, наверное, умертвили бы его, если бы он выехал в поле, потому что он намучил их», причем с этим мнением согласились многие сенаторы [3, с. 501].
Люблинская уния стала ярким примером мирной экспансии посредством династических соглашений и договоренностей. Был создан прецедент, открывавший возможность использовать аналогичные рычаги для привлечения русской аристократии к укреплению польской государственной модели.
Проецирование этой модели не заставило себя долго ждать. В 1572 г. скончался Сигизмунд II, остро встал вопрос о новом короле. Восприятие Ивана IV как противника было подкорректировано литовской православной шляхтой, так как его кандидатура стала довольно популярной. В сборнике «Политические сочинения с первого дня бескоролевья» [14] Яна Чу- бека представлены памфлеты, демонстрирующие программы основных аристократических группировок.
Кандидатуру русского царя поддержали публицисты промосковского лагеря, написавшие «Zdanie o obieraniu nowego krola» («Предложение о выборе нового короля») [14, s. 349] и «Sententia de eligendo novo rege ex duce Moshorum» («Решение о выборе нового короля от Московии») [14, s. 355]. В польско-русско-литовском союзе один из названных авторов видит великую силу, которая сможет доминировать не только в восточноевропейском регионе, но и во всем мире, проводя исторические аналоги с великими державами прошлого - Ассирийской, Римской и Персидской империями: «Если бы Польша с Литвой и Москвой соединились, то он [сын Ивана IV. - Авт.] бы приравнял державу к древним персидским, ассирийским и римским панствам, и монархиям, и была бы надежда на усмирение татарских орд» [14, s. 356].
Другой же анонимный публицист уделял больше внимания не современной ему геополитической ситуации в регионе, а именно личности Ивана IV и его сына (скорее всего, Ивана Ивановича): «О московском государе говорят, что наблюдателен, остроумен, разума великого, в рыцарских делах опытный, красивый, богатый и т. д. И о сыне его говорят все самое хорошее и почитают, и границы общие у нас с ним [Московским государством. - Авт.] есть. От женитьбы с его сыном у нас может быть вечный мир» [14, s. 349].
В памфлетах ставится вопрос об экономическом лидерстве Московии в отношениях с Речью Посполитой: «Как московская земля закрылась, так города обнищали, а этому бедствию, которое началось, конца не было, если бы московиты в города свои не пустили» [14, s. 369].
Мир был необходим для поляков и литовцев, одним из способов достижения этой цели было избрание русского царя на польский престол. Ожидаемым следствием такого поворота истории должно было стать прекращение войн на востоке, решение спорных вопросов на западе в пользу Речи Посполитой: «Земли прусские и поморские не выполняют своих обязательств перед Речью Посполитой и намереваются от нее отделиться с помощью императора <...>. С избранием царя положение изменится. Если немцы попытаются напасть, то постигнет их то, что при Ягайло (Грюнвальдская битва)» [14, s. 373-374]. От союза с Москвой также ожидали организации надежной обороны, в первую очередь, от Крымского ханства и Османской империи. Даже открывались перспективы изгнания турок за Дунай [14, s. 375].
Заметно определенное противоречие в оценках Московии и государя: с одной стороны, Россия выступала серьезным противником Речи Посполитой, но с другой - виделась союзником, с помощью которого можно попытаться пресечь непрекращающиеся набеги крымских татар. Проекция русского царя в сознании польского панства кажется дуалистичной: сила, ум и знания в военной области контрастируют с неуемной тиранией и трусостью перед Швецией и Османской империей. Флоря в этом вопросе видит оценочные категории нового порядка, которые существуют уже вне классической однозначной средневековой системы (друг или враг) оценки соседних государств [10, с. 79].
Следовательно, вставало два пути развития Речи Посполитой: продолжение изматывающей войны с Россией или мир на востоке, чреватый ростом угрозы со стороны Ивана IV шляхетским вольностям.
Позиция промосковской шляхты изменилась в диаметрально противоположную сторону после письма царя, где он покушался на свободу элекции, планировал разорвать Люблинскую унию и добивался избрания на Литовский престол [22, s. 92]. Русско-польская уния означала бы на практике не слияние двух равных субъектов, а поглощение Москвой Речи Посполитой, где «вольная элекция» стала бы пустой формальностью при наследственной монархии. У. Аугустыняк выдвигает весьма дискуссионный тезис о невозможности приобщения московского дворянства к шляхетским вольностям и считает, что критики проекта «тройственной унии» оказались правы [1, с. 132].
Проблема «тройственной унии» является важной в рассмотрении преемственности идей польской идеологии «восточного щита» от Люблинского сейма до двадцатилетнего промежутка между Первой и Второй мировыми войнами.
В условиях инкорпорации Литвы и Польши и предшествующего этому периода выстраивается стройная схема русско-польских отношений. Если в XV столетии Московское княжество представало как объект политики, находящийся на периферии международных процессов, то ко второй половине XVI века Московии уделено несравнимо больше внимания не только во внешнеполитических доктринах, но и в политико-исторической публицистике. На массовое сознание проецируется образ опасного врага, претендующего на земли бывшего Галицко-Волынского и Киевского княжеств. Представление Московии в роли антагониста было закреплено Польшей через унию с Литвой, которая создала шляхетское государство - Речь Посполитую.
Состоявшаяся инкорпорация влечет за собой не только замену или слияние институтов государственной власти, но и симбиоз внешнеполитического опыта, доктрин. Польским магнатам на Люблинском сейме, по сути, пришлось учесть опыт именно русско-литовских отношений, и в дальнейшем он и стал источником грядущих конфликтов.
Несмотря на усиление экспансии Польши на восток, Люблинская уния стала примером мирных территориальных приращений. Промосковским лагерем литовской шляхты была сделана попытка привлечения Ивана IV на престол Речи Посполитой. Выпускались политические памфлеты, хвалившие русского царя и превозносившие возможный польско-русско-литовский альянс. Но опрометчивые действия и письма Ивана IV оттолкнули от него промос- ковскую группировку, что продолжило изматывающую Ливонскую войну.
Перцепция России Польшей на этапе строительства конфедеративного государства как естественной угрозы Западу и «шляхетским вольностям» стало основой образа врага в коллективном сознании поляков. Данный историко-культурный код заимствовался польским обществом на всех исторических этапах с момента заключения унии 1569 г. в Люблине.
Если в XVI веке Люблинская уния определила Речь Посполитую как щит от Московии на международной арене, то в XX веке концепция Intermarium Юзефа Пилсудского конкретизировала место и роль Польши в Европе, отголоски которого до сих пор слышны в современном политическом дискурсе. Поражение промосковской шляхты в годы первого бескоролевья имело следствием формирование в коллективном сознании враждебного образа России - основной угрозы Речи Посполитой. В современности следует не только помнить об историческом опыте взаимоотношений, но и вести конструктивный диалог, опирающийся не на «историческую справедливость», а на примеры и перспективы плодотворного сотрудничества.
Список литературы
1. Аугустыняк У. Польско-русские отношения в политической публицистике Речи Посполитой XVI-XVII вв. К вопросу о генезисе стереотипа // Россия, Польша, Германия: история и современность европейского единства в идеологии, политике и культуре: сборник статей. М.: Индрик, 2009. 370 с.
2. Бородавкин С. В. Гуманизм и гуманность как два языка культуры. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр, 2004. 240 с.
3. Дневник Люблинского сейма 1569 года: Соединение Великого княжества Литовского с Королевством Польским. СПб.: Печатня В. Головина, 1869. VII, [3]. 780 с.
4. Кудрявцев О. Ф. Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. М.: Русский мир, 1997. 408 с.
5. Липатов А. В. Российско-польская история: и общая, и разделенная. Россия и Польша // Россия и Польша. История общая и разобщенная / под ред. Е. И. Пивовара, О. В. Павленко. М.: Аспект Пресс, 2015. 416 с.
6. МеховскийМ. Трактат о двух Сарматиях. М.-Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. 303 с.
7. Николаев С. И. От Кохановского до Мицкевича. Разыскания по истории польско-русских литературных связей XVII - первой трети XIX в. СПб, 2004. 266 с.
8. Сборник Императорского Русского Исторического Общества. СПб., 1867-1916. 148 т. Т. 71: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством, часть 3-я (годы с 1560 по 1570): Т. 3 / изд. под наблюд. Г. Ф. Карпова. 1892. [8], VI. 807 с.
9. Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши / пер. с польск. М.: Весь Мир, 2004. 544 с.
10. Флоря Б. Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI - начале XVII в. Москва, 1978. 303 с.
11. Bardach J. Studia z ustroji I prawa. Wielkiego Ksiestwa Litewskiego (XIV-XVII w.) Warszawa, 1970. 404 s.
12. Bystron J. Megalomania narodowa. Warszawa, 1935. 311 s.
13. Chodakiewicz M. J. The Massacre in Jedwabne, July 10, 1941: Before, During, After. East European Monographs, 2007. 224 p.
14. CzubekJ. Pisma Polityczne z czasow pirwszego bezkrolewia. Krakow, 1906. 765 s.
15. DziqgielewskiJ. O ustroju, decydentach i dysydentach. Studia i szkice z dziejow pierwszej Rzeczypo- spolitej. Krakow: Wydawn. i Poligrafi a Kurii Prowincjalnej Zakonu Pij aro w, 2011. S. 7.
16. Gadomski W. Obsesje historyczne prawicy // Gazeta wyboreza. 2011. 27 czerw.
17. Gross J. T. Neighbors: The Destruction of the Jewish Community in Jedwabne, Poland, Princeton University Press, 2001. 157 p.
18. Kochanowski J.Dziefa polskie. Warszawa, Panstwowy Instytut Wydawniczy 1972. 989 s.
19. Kolankowski L. Polska Jagiellonow: dzieje polityczne. Olsztyn. 1991 [1936]. 507 s.
20. Kromer M. Kronika Polska. Т. 1. Sanok, 1868. 718 s.
21. Lowmianski H. Polityka Jagiellonow. Poznan, 1999. 699 s.
22. OrzelskiS. Bezkrolewia ksiag osmioro czyli dziego Polski od Zygmunta Augusta r. 1572 do r. 1576, t. I. SPb. Mohylew, 1856. 139 s.
23. TazbirJ. Rzeczpospolita i swiat. Warszawa, 1968. 208 s.
References
1. Augustynyak U. Pol'sko-russkie otnosheniya v politicheskoj publicistike Rechi Pospolitoj XVI-XVII w. K voprosu o genezise stereotipa [Polish-Russian relations in the political journalism Of the Polish-Lithuanian Commonwealth of the XVI-XVII centuries. To the question of the genesis of the stereotype] // Rossiya, Pol'sha, Germaniya: istoriya i sovremennost' evropejskogo edinstva v ideologii, politike i kul'ture: sbornik statej - Russia, Poland, Germany: history and modernity of European unity in ideology, politics and culture: collection of articles. M. Indrik. 2009. 370 p.