Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации
Северо-Западный институт управления
Сопряжение сетевого пространства и политической реальности
Носиков Андрей Андреевич
аспирант
Россия, г. Санкт-Петербург
Сегодня мы становимся свидетелями сопряжения сетевого пространства и политической реальности. Под сетевым пространством в контексте данной работы понимается совокупность современных информационно-коммуникативных технологий, в особенности Web 2.0 [53] площадок, сервисов, приложений, за которыми стоит множество реальных пользователей. Под политической реальностью понимается институциональная система политической власти, политические процессы, практики и политическая культура общества, вобравшая в себя все многообразие коллективных представлений о политике [36, с. 92].
Под сопряжением сетевого пространства и политической реальности понимается прежде всего состояние взаимовлияния и взаимозависимости сетевого пространства и политической реальности, а также взаимосвязи протекающих в обоих сферах процессов.
На факт сопряжения указывает ряд признаков. Первый признак -- это выявленная автором обратная корреляция между количеством активных пользователей Web 2.0 сервисов, платформ и приложений в регионах Российской Федерации и явкой на выборах в Государственную Думу Российской Федерации в электоральном цикле 2016 года. В ходе исследования были проанализированы все субъекты Российской Федерации по следующим критериям:
1. явка на выборах в Государственную Думу Российской Федерации VII созыва, которые состоялись 18 сентября 2016 года, использовались данные Центральной избирательной комиссии Российской Федерации [8] [18];
2. количество активных пользователей Web 2.0 сервисов, платформ и приложений в субъекте Федерации (по состоянию на сентябрь 2016 года), по данным аналитического агентства Brand Analytics [39];
3. проникновение сети Интернет в домохозяйства субъектов Федерации, по данным Федеральной службы государственной статистики [7].
В результате была выявлена обратная корреляция между количеством активных пользователей Web 2.0 площадок, сервисов, приложений и явкой. Чем больше количество активных пользователей социальных сетей в субъекте Федерации, тем ниже явка. Соответственно, чем меньше количество активных пользователей Web 2.0 сервисов и приложений в субъекте Российской Федерации, тем выше явка (см. Диаграмма 1). Особенно явно обратная корреляция прослеживается в верхних и нижних значениях.
Так, например, в Чеченской Республике количество активных пользователей социальных сетей составляет 4,12 % от населения Республики, явка составляет 94,92 %. В Карачаево-Черкесской Республике количество активных пользователей составляет 6,09 % при явке 93,32 %. В Республике Тыва явка составила 90,24 %, активными пользователями социальных сетей и Web 2.0 сервисов в Республике являются 9,73 %.
В Кабардино-Балкарской Республике при явке 90,11 %, активно пользуются социальными сетями 7,04 % населения. В Республике Бурятия, где 11,48 % пользуются социальными сетями, явка составила 88,10%. В Кемеровской области активными пользователями социальных сетей являются 11,38 %, явка на прошедших выборах составила 86,80 %.
Вместе с тем в Санкт-Петербурге при 43 % активных пользователей Web 2.0 сервисов и приложений, явка составила 32 %. В Москве, при явке 35,26 %, количество активных пользователей составляет 35,26 %. В Сахалинской области, где активными пользователями социальных сетей является 21,85 % населения, явка составила 36,76 % и так далее.
При этом на данную динамику не влияет степень проникновения Интернета в домохозяйства субъектов Российской Федерации (см. Диаграмма 2).
В Чеченской Республике сеть Интернет доступна в 83,3% домохозяйств, в Карачаево-Черкесской Республике доступ к Интернету имеют 63% домохозяйств, в Кабардино-Балкарской Республике -- 72,2%, в Кемеровской области -- 69,4%. В то же время, многие субъекты Федерации, в которых наблюдается высокое количество активных пользователей социальных сетей и Web 2.0 сервисов при низкой явке, имеют аналогичные показатели степени проникновения Интернета в домохозяйства. Сахалинская область: проникновение Интернета -- 68,3%. Москва -- 80,4%. В Ярославской области доступ в Интернет имеют 69,2% домохозяйств, активными пользователями социальных сетей являются 21,6%, а явка составляет 37,80%. В Новосибирской области, при наличии у 72,7% домохозяйств доступа к сети Интернет, активными пользователями являются 20,74%, явка составила 34,88%.
Также в ходе исследования было установлено, что наибольшее влияние на публичное сетевое пространство оказывает социальная сеть «ВКонтакте» (среднее количество активных пользователей в регионах составило порядка 9,5%, в Санкт-Петербурге -- 27,92%, в Москве -- 19,49%). На втором месте по популярности в регионах расположилось фотоприложение Instagram (среднее количество активных пользователей в регионах -- 2,87%), затем со значительным отставанием следуют Facebook (среднее количество активных пользователей в регионах -- 0,51%) и сервис микроблогов Twitter (среднее количество активных пользователей в регионах -- 0,44%).
Полученные результаты также подтверждаются данными рейтинга самых популярных сайтов Alexa Internet, дочерней компании Amazon, анализирующей данные о посещаемости Интернет сайтов. Так в России первое место по популярности занимает «Вконтакте», на 11 месте расположилось фотоприложение Instagram, 20 место занимает Facebook [55].
Мы можем интерпретировать полученные результаты тремя путями, ни один из которых не исключает другой, более того, скорее все они комплексно дополняют друг друга. При этом все три интерпретации неизбежно приводят нас к факту сопряжения, подчёркивая взаимозависимость реальных политических процессов и сетевого пространства.
Во-первых, благодаря Web 2.0 сервисам и приложениям возрастает вариативность политической картины мира: увеличивается количество акторов, участвующих в политических процессах, возрастает количество политической информации, в процессы политической коммуникации вовлекается большее количество граждан, в Web 2.0 пространстве активно формируются политические сети [43, p. 254].
Примерами тому могут выступать киберпартии -- акцентирующие своё внимание не на формальном членстве в партии или правовом статусе партии, а на прямых горизонтальных связях в сетевом пространстве как между сторонниками, так и между сторонниками и партией. [50, p. 6-16]
В Российской Федерации к таким киберпартиям можно отнести «Партию прогресса», не обладающую официальным статусом политической партии [4], но ведущую активную деятельность по привлечению сторонников в сети, впоследствии мобилизуя их для участия в оппозиционных акциях. Также в сети формируется множество разнообразных открытых сообществ, представляющих из себя политические сети и преследующих свои интересы, но не идентифицирующих себя как политические партии или НКО («Артподготовка» [10], «Демократический Петербург» [15], «Автономное действие» [42], «Правые» [35], «Народная самооборона» [29], «Акции протеста» [2] и другие). Как следствие, возрастает политическая конкуренция, в условиях которой партии, участвующие в выборах 2016 года, возможно, не сумели в ходе кампании предоставить избирателю конкурентоспособный, относительно сетевого политического предложения, политический продукт.
Во-вторых, возможно, мы наблюдаем начало тренда на смещение механизмов политического участия граждан от представительной и консультативной моделей к механизмам гражданского контроля и «мониторной демократии». Мониторная демократия по Д. Кину -- это «разновидность «постэлекторальных» политики и правительства, определяемых быстрым ростом самых разных типов внепарламентских механизмов контроля власти» [20, с. 104], а также наличием независимых мониторных акторов.
И именно сетевое пространство способствовало становлению множества таких мониторных акторов [20, с. 102], в том числе и в Российской Федерации. Так, к сетевым мониторным акторам можно отнести сетевое сообщество «Диссернет», Фонд Борьбы с Коррупцией, «Консорциум журналистов-расследователей», сетевое движение «Красивый Петербург» и другие. Подобные независимые контролёры власти, оказывают всё более заметное воздействие на политические процессы, постоянно держа политиков, партии, организации и избранные правительства в напряжении, осуществляя контроль и надзор за деятельностью властей, ставя под вопрос их власть и авторитет, а в случаи, если те были скомпрометированы -- их легальность и легитимность. [20, с. 105]
Возможно, в условиях активизации сетевых мониторных акторов фокус общественного внимания постепенно смещается от электоральных процессов именно в сторону сетевых мониторных акторов, позволяющих гражданам непосредственно вовлекаться в мониторную деятельность.
В-третьих, мы не можем исключать возможность политтехнологической ошибки: либо в электоральном цикле 2016 сетевому пространству было уделено недостаточно внимания, либо партии не сумели адаптировать свой политический продукт для сетевой среды.
Таким образом, можно констатировать взаимовлияние и взаимозависимость сетевого пространства и политической реальности в области электоральных процессов, что указывает на факт сопряжения.
Второй признак сопряжения -- это уже описанная выше тенденция формирования разнообразных политических сетевых структур в Web 2.0 пространстве (киберпартии, мониторные сетевые акторы, различные политические сети и так далее), возникновение которых стало возможным благодаря появлению множества «цифровых медиа-инструментов, обеспечивающих дешёвую и надёжную трансграничную коммуникацию и предоставляющих каждому гражданину возможность включить свои собственные вопросы и интересы в общественную повестку». [20, с. 16-27]
Третьим признаком сопряжения сетевого пространства и политической реальности является использование сетевыми акторами акций протеста в качестве интерфейса между сетевым пространством и политической реальностью [31, с. 111-113].
В качестве примера можно привести антикоррупционные митинги 26 марта 2017 года.
Так, в социальной сети «ВКонтакте» было организовано более 100 сообществ для координации протестных акций в более чем 100 населённых пунктах Российской Федерации [17] [9].
Протесты против передачи Исаакиевского собора Русской Православной Церкви зимой-весной 2017 года также можно привести в качестве примера конвертации сетевых активностей граждан в реальный политический протест: участники митингов самоорганизовывались и привлекали новых сторонников, используя социальные сети, прежде всего «ВКонтакте» [32, с. 65-81]. В качестве сигнала, поступающего из политической реальности, можно выделить ужесточение законодательства.
Так, после митингов в Санкт-Петербурге Законодательное собрание приравняло встречи депутатов с избирателями (формально протесты против передачи собора носили именно такой статус) к митингам [5], после чего данная практика была распространена на федеральном уровне [13].
Четвёртый признак, указывающий на сопряжение, заключается в том, что принципы плюрализма мнений, всеобщей публичности и кооперации, являющиеся основой Web 2.0 пространства, и ставшие частью культурного кода для поколений, которые принято именовать согласно классификации У. Штрауса и Н. Хоува, поколением Y (или «миллениалами») [47] и поколением Z [48], переносятся из сетевого пространства в плоскость политической реальности за счёт включения данных поколений в политическую жизнь общества.
Поколение Y («миллениалы» или сетевое поколение) - это поколение, родившееся на рубеже веков, между 1977 и 1996 годами (для России, по мнению отечественных учёных, в связи с некоторым отставанием от Запада в процессах компьютеризации и информатизации, эта граница смещена к концу 1980-х) [26, с. 7], выросшее в момент становления цифровой эпохи, и поэтому «становящееся силой, способной к сотрудничеству» [40, с. 72].
Поколение Z -- это поколение, родившееся после 2001 года, дети поколения Y, воспринимающие Интернет, Web 2.0, мобильные гаджеты и социальные сети как данность [44, p.13-14]. Примечательно, что многие СМИ, аналитики и учёные отметили необычайно высокую долю молодёжи среди участников антикоррупционных митингов 26 марта [12] [27] (в том числе и школьников), то есть представителей поколений Y и Z.
К числу экспертов, указывающих на активное вовлечение молодёжи через сетевое пространство в реальные политические процессы, относятся: Е. Омельченко [33] (директор центра молодёжных исследований НИУ ВШЭ СПБ), В. Касамара [14] (заведующая лабораторией политических исследований НИУ ВШЭ), А. Бикбов [14](замдиректора Центра современной философии и социальных наук МГУ), Е. Шульман [41] (доцент Института общественных наук РАНХиГС) и другие.