Также примечательно, что согласно результатам исследования, проведённого агентством Sigma Expert (результаты были опубликованы в газете «Ведомости» [22]), «наиболее высокой протестная активность 26 марта оказалась в регионах, продемонстрировавших более низкую явку на выборах в Госдуму-2016» [21], что также подтверждает эмпирические результаты, представленные в начале статьи (чем ниже явка-- тем больше активных пользователей Web 2.0 сервисов и приложений в регионе).
То есть наблюдается явная взаимозависимость между использованием Web 2.0 сервисов, приложений и политическим участием граждан, что также указывает на сопряжение сетевого пространства и политической реальности.
Также исследование Sigma Expert показало, что основной площадкой для протестной мобилизации 26 марта стала сеть «ВКонтакте», что соотносится с результатами проведённого автором данной статьи исследования (наиболее популярная сеть в регионах -- «ВКонтакте»). Кроме того, «ВКонтакте» является самой молодёжной сетью в Российской Федерации [58], что снова возвращает нас к тезису о вовлечении поколений Y и Z в политическую жизнь страны посредствам сетевого пространства.
Также существует ещё один (пятый) признак сопряжения, состоящий из четырёх изменений, указывающих на притязания сетевого пространства и политических сетей на власть.
В своей работе «Communication Power» [45], опубликованной в 2009 году (русскоязычное издание, к которому мы будем обращаться вышло в свет в 2016 году), М. Кастельс приходит к выводу, что власть в сетевом обществе, «социальная структура которого выстраивается вокруг сетей, активизируемых с помощью переведённой в цифровую форму информации и основанных на микроэлектронике коммуникационных технологий» [19, c. 41], всё ещё находится в руках государств, крупных корпораций, экономических институтов и медиаимперий, так как они обладают достаточными ресурсами для контроля над информацией, финансовыми потоками и определяющими сетевую архитектонику общества крупными сетевыми узлами.
Государства приспособили монополию на насилие к новой реальности, переведя её в форму политической коммуникации. «Насилие, транслируемое через коммуникационные сети, становится медиумом культуры страха» [19, c. 454] -- пишет Кастельс. Правила политической игры, социальные и политические нормы, практики, процедуры по-прежнему задают аффилированные с государственной властью институты. Медиаимперии и мейнстрим медиа часто также оказываются в зависимости от государственной политики и вырабатываемого действующей властью законодательства. Также часто медиамагнаты и медиакорпорации существуют за счёт государственной поддержки [19, с. 463-465].
Но с течением времени, за прошедшие семь лет, многое изменилось. Прежде всего изменилось соотношение информационного охвата мейнстрим медиа и Web 2.0 площадок, сервисов, приложений. При этом следует отметить, что под мейнстрим медиа здесь понимается различные крупные средства массовой информации (телевидение, радио, газеты, журналы, Интернет-порталы и сайты), которые влияют на большое количество людей [46, p. 17-23]. Если в 2000-х годах мейнстрим медиа действительно были крупными игроками, даже в Интернет-среде, то с распространением Web 2.0 стали приобретать популярность различные сетевые сообщества (речь о которых шла выше), производящие и транслирующие в сеть политическую информацию. Если раньше утверждение о том, что мейнстрим медиа успешно приспособились к сетевой эпохе, просто переведя свой контент в цифровую форму, имело право на существование за неимением эмпирической базы, то сегодня его можно подвергнуть критике. Согласно актуальным данным, среди первой десятки самых посещаемых сайтов ни в России, ни в США, ни во Франции, ни в Германии нет ни одного СМИ, но есть полный перечень популярных Web 2.0 сервисов и приложений: Facebook, Twitter, Reddit, Instagram, VK, YouTube и другие [55].
Так, ролик о коррупции в России на YouTube за месяц набрал более 20,8 миллионов просмотров [34], став поводом для масштабных антикоррупционных митингов. В то же время общее количество посещений сайта газеты «Известия», одного из крупнейших общественно-политических изданий в Российской Федерации, составляет 16,5 миллионов [49]. Месячные показатели сайтов крупных новостных агентств значительно выше, однако вряд ли и они способны обеспечить настолько широкий охват для одного материала, как это делают сети, используя принципы вирального («вирусного») распространения контента. Особенностью данного кейса является также то, что крупные мейнстрим медиа практически не освещали зародившиеся в сети антикоррупционные митинги [28]. Тем не менее, согласно результатам проведённого Левада-центром опроса 61% респондентов знали о митингах (14% хорошо осведомлены о митингах, 47 «что-то слышали»). При этом 38% одобряют действия людей, принявших участие в акциях протеста (9% определённо одобряют, 29% скорее одобряют). Отвечая на вопрос о том, что побудило людей выйти на акции протеста, 38% респондентов считают, что причиной митингов стало «накопившееся недовольство положением дел в стране/политикой властей», 36% утверждают, что причиной послужило стремление людей «выразить своё возмущение коррупцией и несправедливым обогащением тех, кто сейчас находится у власти» [1].
Таким образом, можно утверждать, что по охвату аудитории в вопросах распространения политической информации Интернет и Web 2.0 площадки как минимум имеют паритет с мейнстрим-медиа. При этом динамика роста Интернет-пользователей по всему миру сохраняется (в том числе и в Российской Федерации) [52], из чего можно сделать вывод о становлении Web 2.0 в качестве информационной доминанты в ближайшем будущем.
Вторым важным изменением, трансформирующем архитектонику власти в сетевом обществе является то, что политические сети также научились трансформировать насилие в медиапродукт. Об этом свидетельствуют так называемые «цветные революции», инструментальной базой которых зачастую являются функционирующие в Web 2.0 пространстве политические сети [11, с. 109-154]. При этом достаточно часто мирные протесты перерастают в уличные беспорядки с применением насилия со стороны протестующих в отношении государственных служащих и сторонников действующего режима. Об этом красноречиво свидетельствуют широко известные случаи применения насилия протестующими в отношении спецподразделений МВД Украины [6] [30] [16] и люстрации [25] в обход правоприменительной практики с применением насилия [3]. При этом видеозаписи и мультимедийные материалы, свидетельствующие о применении насилия, активно распространялись политическими сетями в Web 2.0 пространстве, меняя вектор медианасилия от «государство -- общество» к «общество -- государство». Так, популярность в сетевом пространстве приобрёл флэшмоб «Trash Bucket Challenge» при котором госслужащих, подозреваемых в коррупции и поддержке свергнутого режима Януковича, подвергали унижениям, засовывая в мусорные баки и применяя к ним физическое насилие, после чего видеоотчёты распространялись в сети [56] [54]. Таким образом, можно утверждать, что политические сети и сетевая публика, под которой в данной статье понимается та часть гражданского общества, которая активно использует Интернет, в частности Web 2.0 сервисы и приложения, для осуществления политической коммуникации, способны самоорганизовываться в физическом пространстве и применять в качестве инструмента достижения власти реальное насилие, затем конвертируя его в медианасилие. сайт сеть интернет политический
Третье изменение вытекает из утверждения о том, что возможно мы находимся на пороге «блокчейн-революции», «начавшейся с появления новой экономической реальности в Интернете -- альтернативной цифровой валюты под названием биткойн, которая эмитируется и обеспечивается не государством, а пользователями биткойн-сети при автоматизированном достижении консенсуса между ними» [38, с. 15]. Биткойн не имеет единого эмиссионного центра либо централизованного органа управления и контроля [37, с.32-60]. Кроме того, биткоин обеспечивает полную анонимность, а встроенные в систему алгоритмы саморегулирования предотвращают попытки мошенничества или обмана [38, с. 14-15]. Спецификации и доказательство работы технологии были опубликованы в 2009 году Сатоши Накамото криптографической e-mail рассылке. Сохранив анонимность Накамото покинул проект, после чего сообщество продолжало экспоненциально расширяться, и теперь множество разработчиков децентрализованно работают над технологией биткоин [24]. Технически «биткойн -- это цифровые деньги, обращающиеся в децентрализованной, пиринговой электронной платежной системе, основанной на публично доступной книге учёта, именуемой «блокчейном».
По сути -- это новая форма денег, комбинирующая одноранговый обмен файлами подобно BitTorrent, и криптографическую систему с открытым ключом» [38, с. 15-16]. В итоге «никто не владеет сетью Биткойн, так же как никто не владеет технологией. Биткойн контролируют сами биткойн-пользователи всего мира» [23].
Становление этой технологии позволит политическим сетям и обычным гражданам свободнее распоряжаться и обмениваться своими ресурсами, не соприкасаясь с миром традиционной бюрократии и государственного контроля. Кроме того, технология блокчейн позволяет осуществлять не только финансовые операции, но и операции с любыми активами, включая персональные данные.
Также активно обсуждаются концепции «умных контрактов», договоров, существующих в «форме программного кода, имплементированного на платформе Blockchain, который обеспечивает автономность и самоисполнимость условий такого договора по наступлении заранее определённых в нем обстоятельств» [37, с. 33]. Таким образом, эмитентом валюты становится не государство, а сеть, что безусловно подрывает авторитет традиционной власти. Контроль также осуществляется сетью, что нивелирует роль традиционных экономических, финансовых институтов и надзорных органов.
Четвёртое изменение -- это тренд на анонимность в сети. Очевидно, государства и элиты понимают возрастающую силу сетей и увеличивающуюся политическую конкуренцию, следствием чего становятся попытки контроля сетевого пространства.
Сетевая публика и функционирующие в Web 2.0 пространстве политические сети в свою очередь пытаются максимально дистанцироваться от надзора и влияния государства. Следствием чего становится возрастающая популярность приложений-мессенджеров, предлагающих пользователям повышенную приватность, и других технологий анонимизации: VPN/Proxy, Tor и другие. При этом подобные технологии как правило используются для доступа к информации в обход государственных запретов. Так, в Китае, где доступ к популярным web 2.0 сервисам ограничивается государством, более 90 миллионов (20% от всех Интернет-юзеров Китая) используют VPN или Proxy для обхода этих ограничений [51].
В России после принятия каждого законодательного акта, направленного на регулирование сети, происходил стремительный рост пользователей технологии Tor [57], позволяющей сохранить анонимность в сети и обходить устанавливаемые государством ограничения на доступ к контенту (см. Диаграмма 3).
Отдельно стоит отметить, что стремление сетевого пространства получить автономию от государственного регулирования и надзора (выражающееся в создании и использовании неподконтрольных государству практик и технологий), и стремление государств контролировать сетевое пространство носят дуалистичный характер, подчёркивая взаимозависимость сетей и политической реальности.
Таким образом, на наш взгляд, сети не только способны применять механизмы осуществления власти, но и стремятся к этому, адаптируя традиционные политические практики и способы влияния на общественное мнение и политическую повестку дня под свои цели и технологическую базу.
При этом наблюдается явное стремление сетевой общественности получить в свои руки рычаги воздействия на традиционные институциональные политические практики или заменить их на следующие сетевой логике практики и технологии. В дуализме противостояния традиционной власти и сетей, а также в борьбе за власть между этими двумя сферами, и заключается пятый признак сопряжения.
Проанализировав пять основных признаков, указывающих на сопряжение, а также их составляющие, мы можем выделить некоторые особенности сопряжения сетевого пространства и политической реальности.
Во-первых, процессы, протекающие как в сетевом пространстве, так и в плоскости политической реальности становятся соотносимы, оказывая воздействие на обе сферы.
Во-вторых, за счёт возможностей сетевой кооперации увеличивается число политических акторов (в том числе и коллективных). Появляются новые сетевые структуры, преследующие свои политические интересы и влияющие на общественно-политическую повестку дня, используя инструменты цифровой коммуникации.
В-третьих, сетевое пространство способствует вовлечению в процессы политического участия «цифровых» поколений -- Y и Z. Кроме того, сетевое пространство даёт возможность гражданам включать свои собственные вопросы и интересы в общественную повестку, используя инструментарий цифровых коммуникаций.
В-четвёртых, можно наблюдать становление сетевого пространства в качестве информационной доминанты в плоскости общественно-политических отношений. Одновременно с этим мейнстрим медиа теряют свои позиции.
В-пятых, возрастают политические риски, так как сетевое пространство предоставляет возможности организации и координации акций прямого действия в режиме реального времени и с минимальными издержками.
В-шестых, принципы соучастия, сотворчества, кооперации, открытости и плюрализма мнений, лежащие в основе Web 2.0 и ставшие частью культурного кода поколений Y и Z переносятся в политическую плоскость вместе с включением этих поколений в политическую жизнь общества.
В-седьмых, на основе сетевого сотворчества индивидов появляются новые альтернативные технологии, такие как цифровая валюта биткоин или анонимная сеть Tor, что даёт сетевому пространству некоторую автономию от государственного надзора и регулирования.