Интересным явлением в социокультурной жизни Поволжья 1920-1930-х гг. можно считать распространение краеведческих движений, которые, с одной стороны, стремились описать погибающие элементы традиционной обрядности волжан, а с другой -- своими собраниями, открытыми лекциями показать «ущербность» и «вредность» данной обрядности.
Примечательно, что со второй половины 1920-х гг. к руководству краеведением пришли люди, имевшие преимущественно опыт партийной или государственно-аппаратной работы. В качестве примера целесообразно привести деятельность Общества научного изучения Республики Немцев Поволжья, открытого в 1929 г. и изначально жестко контролировавшегося Наркомпросом АССР НП. Из Устава Общества известно, что оно «имеет целью объединение лиц, работающих в области научного изучения Республики Немцев Поволжья, а также научную разработку относящихся к этой области вопросов, распространение соответствующих сведений и пробуждение интересов к задачам общества в общественной среде»24. На собраниях Общества, в частности, обсуждались проблемы, связанные с борьбой с суеверием и религиозными пережитками (А. К. Маттерн. «Церковные и сектантские организации Республики Немцев Поволжья в настоящем и прошлом», 14 апреля 1929 г.; С. Е. Константинов. «К истории заселения нашего края», 28 апреля 1929 г.)25.
К середине 1930-х гг. политика по отношению к советским краеведческим организациям изменилась в худшую сторону -- региональные музеи закрывались, многие краеведы были репрессированы26.
В настоящее время стало очевидным, что разгром краеведения в 1930-е гг. нанес непоправимый урон исследованиям повседневной культуры СССР. Лишь некоторые самоотверженные ученые из республиканских научных центров и университетов, Московского государственного университета, Государственного музея этнографии в Ленинграде, Института этнографии АН СССР пытались в годы советской власти собрать и систематизировать краеведческий материал о различных регионах страны.
Второй этап советской культурной политики относится к 1940-1950-м гг. Великая Отечественная война и послевоенная разруха несколько затруднили ее осуществление. В то же время большинство исследований свидетельствует об исчезновении многих обрядов именно в те годы27. Лишь поминальные обряды демонстрировали наибольшую устойчивость. Так, в честь погибших в Великой Отечественной войне и похороненных в разных местах на чувашских языческих кладбищах устанавливались юпа как символы поминовения28.
Эклектический характер обрядности в 1950-е гг. был сильно выражен в свадебных и похоронно-поминальных ритуалах волжан. Одним из примеров может служить свадьба мордвы-эрзя. Вступление молодых людей в брак начиналось со сватовства, которое длилось два дня. В первый день сватался будущий свекор, во второй -- будущая свекровь. Родные невесты обязательно дарили им подарки (полотенца), сваты же редко одаривали потенциальных родственников. Все вышеперечисленные действия относятся к традиционным элементам свадебной обрядности, но далее происходит смешение прежних и новых представлений о бракосочетании. После согласия молодых людей на брак осуществлялась регистрация в ЗАГСе, затем следовало венчание. Если жених и невеста не хотели венчаться, то свадьба считалась не состоявшейся. Между регистрацией и венчанием мог быть интервал. Только после венчания начиналось празднование свадьбы29.
Среди русского населения, проживавшего в сельской местности Поволжья, могли встречаться примеры трепетного почитания традиционных обрядов, невзирая на широкое распространение социалистических ценностей. Так, в селе Шереметьевка Саратовской области до середины XX в. все женщины занимались кружевоплетением. Изготавливали подзоры, наволочки, занавески, рубашки, платья. Все это укладывалось в приданое невесты, которое вечером перед свадьбой приносилось в дом жениха. После отправления приданого невеста с подругами шла в баню. Выйдя из бани, молодежь собиралась в доме, где устраивался девичник. На столе было много еды и обязательно чай. Утром следующего дня подруги невесты приходили рано, одевали ее, причесывали. Невесту облачали в однотонное платье, фату делали из марли, а венок -- из живых, бумажных и восковых цветов. Платье в семье передавалось от матери к дочери и так до тех пор, пока оно сохраняло приличный вид30.
Если после регистрации брака в ЗАГСе и празднования свадьбы свекровь (заходившая утром к молодым в комнату с банным веником, украшенным лентами) выясняла, что невестка не девственница, на шею ее матери надевали хомут или ярмо, с которым она должна была пройти по улицам села. Эта традиция сохранялась до 1960-х гг.31
Еще одним примером синтеза народных традиций и символов советской эпохи выступал новый вариант использования ритуального удмуртского полотенца «чушкен». Как писала Т.А. Крюкова в отчете о поездке в Удмуртскую АССР в 1947 г., подобного типа полотенца вывешивались удмуртами накануне праздников в переднем углу и над окнами домов. Новым явлением стало украшение этими полотенцами портретов советских вождей32. В таком случае образ государственного деятеля обретал статус священного, охранявшего место проживания и требовавшего почитания.
Что касается развития похоронно-поминальных обрядов волжан, то с 1950х гг. массовое распространение получила установка памятников, а также высокой могильной ограды33. Похороны и поминки в регионе проводились зачастую без приглашения священнослужителей и жрецов (священника, муллы, туно). Ими распоряжались, как правило, старейшие члены в роде покойника34.
Таким образом, в 1940-1950-е гг. обряды волжан балансировали между традиционными ценностями и стремлением советского правительства направить повседневную жизнь людей в «правильное русло», отвечающее социалистической идее общинности и нивелирующее этнические различия.
Третий этап советской культурной политики, оказавшей серьезное влияние на обрядность народов Поволжья, длился с 1960-х по 1980-е гг. В этот период активно обсуждался вопрос о роли обрядов в жизни советских граждан. Данной теме были посвящены многочисленные научные конференции и семинары, монографии и сборники статей35. В различных районах страны создавались комиссии по советским традициям, праздникам и обрядам, публиковались методические указания по проведению того или иного обряда. Так, Постановлением Совета министров Чувашской АССР от 28 декабря 1968 г. в Чувашии был создан Республиканский Совет по внедрению новой гражданской обрядности, разработавший различные мероприятия в этой области, рекомендованные к исполнению министерствам и ведомствам республики36. Кабинет Министерства культуры Чувашской АССР издал бюллетень под авторством Г. Е. Кудряшова37, где дана классификация новых советских праздников и обрядов. Классификация сводилась к следующему: революционные и военно-патриотические праздники и обряды; трудовые праздники и обряды; праздники и обряды коммунистического быта; праздники и обряды для детей и юношества. Эта классификация получила признание и за пределами Чувашской АССР38. Несмотря на то, что данная классификация была строго ориентирована на развитие советских праздников и обрядов, в нее могли включаться традиционные праздники и обряды волжан как демонстрация уважения национальных интересов местного населения. Например, «праздник сохи» (марийск. ага-пайрам; чувашск. акатуй), первоначально заключавший в себе идею «моления об урожае», превращался в середине XX в. в праздник сева, популярный среди колхозников39. На свадьбу или на поминки сохранялась традиция готовить ритуальные блюда (чак-чак, тырбыча, губадия, бялеш, блины, кутья и т.д.)40, которые органично вписывались в гражданскую обрядность.
Внедрение новых форм обрядности осуществлялось более осторожно, чем в 1920-1930-е гг. В 1960-е гг. распространение гражданских обрядов происходило в основном в крупных городах Центральной России, а также на Украине, в Латвии, Литве, Эстонии. Однако в других регионах новые обрядовые формы не получили широкого развития41. В частности, в Чувашской Республике опыт внедрения гражданской обрядности не дал желаемого результата в борьбе с утвердившейся среди населения церковной обрядностью. Так, несмотря на снижение числа людей, соблюдавших религиозные обряды (венчание, крещение и др.), количество отпеваний в 1964 г. по сравнению с 1963 г. увеличилось на 9,6 %. При этом доходы церквей от осуществления религиозных обрядов в республике выросли на 8,3 %42.
Этнограф Л.С. Смусин в отчете о командировке в Ульяновскую область в 1968 г. писал, напротив, о снижении доходов церкви в регионе -- на 25 % за последние три года. В то же время он отмечал, что «отмирание религиозности в разных группах населения и разных районах страны происходит неравномерно... Сегодня лишь среди наиболее отсталых стариков и старух деревни бытует распространенная до революции вера в возможность молитвами предотвратить засуху. Однако эти христианские верования причудливо переплетаются с языческими представлениями. В селе Баевка Кузоватовского района, если нет долгого дождя в период роста зерновых, то верующие старухи собираются с иконами у Сурковского родника “молить дождя”. В селе Коржевка Инзенского района, наряду со старухами, в “молении дождя” участвуют и старики»43.
Во многих отчетах об этнографических экспедициях в Поволжье в 1960-1980-е гг. указывалось, что традиционные обряды и верования были уделом стариков, молодое поколение отошло от них44. В частности, в отчете Л. А. Иванова присутствует высказывание о чувашской языческой религии, которая «доживает свои последние дни и уже не составляет в наше время реальной опасности для молодого поколения и является, скорее всего этнографической редкостью, сохранившейся в виде оазисов в чувашских деревнях, окруженных иноязычными татарскими, башкирскими или русскими деревнями»45.
На всесоюзном уровне политика борьбы с традициями народов Поволжья нашла отражение в Постановлении Пленума ЦК КПСС от 1983 г. «Актуальные вопросы идеологической, массово-политической работы партии», в котором подчеркивались важность пропаганды научно-материалистических взглядов среди жителей страны и необходимость атеистического воспитания46.
Тем не менее, изменения, произошедшие в традиционных обрядах народов Поволжья в XX в., не могли объясняться лишь идеологическими причинами. Особую роль здесь играли процессы урбанизации. Например, согласно исследованиям, проведенным в Чувашской АССР в 1981-1982 гг., в городе отдавалось предпочтение гражданскому похоронно-поминальному обряду (с венками, оркестром, речами и т. д.) -- 53,7 %. Старинный чувашский похоронно-поминальный обряд с полным соблюдением религиозных предписаний исполнялся лишь 5,8 % городского населения47. Среди татарских семей, проживавших в городах Татарстана, 67-73 % соблюдало полностью или частично традиционный похоронно-поминальный обряд. При этом данный процент включал группы населения с различным уровнем образования, кроме лиц с высшим образованием48. Следовательно, степень традиционности в обрядах народов региона снижалась под влиянием урбанизации. Зачастую то самобытное, индивидуальное, что отражало этническую специфику населения Поволжья (установление надгробных памятников юпа и «приглашение» в поминальные дни усопших предков -- у чувашей; совершение общих молений в священных рощах -- у марийцев; ритуальное жертвоприношение животных -- у татар и т. д.), растворялось в условиях города.
Во многом переосмысление народами Поволжья традиционных обрядов в XX в. было связано не только с культурной политикой СССР, но и с ростом межэтнических браков49. К концу прошлого века доля браков, заключаемых в Татарстане между лицами разных национальностей, составляла 20-25 % в городах и 13-15 % в сельской местности50. Подобная практика приводила к смешению обрядов, к утрате в них этнических компонентов.
Обзор истории советской культурной политики и анализ ее влияния на традиционные обряды народов Поволжья позволяют сформулировать ряд выводов.
Несмотря на агитационную и просветительскую работу советских властей по внедрению нового социалистического образа жизни, роль традиций в Поволжье была высока вплоть до 1960-х гг.
Наиболее ярко национальные особенности проявлялись в свадебной и похоронно-поминальной обрядности населения региона. Немалое значение в сохранении традиционных элементов в обрядах народов Поволжья имело то, что в трагической ситуации смерти близкого человека или во время свадьбы люди нередко обращались к опыту предыдущих поколений как к «проверенному рецепту» переживания кризисных, переломных событий.
В настоящее время, очевидно, что сама культурная политика СССР может восприниматься как сложный социокультурный феномен, навсегда изменивший систему ценностей и образ жизни многих народов. Ее влияние сказывается и сегодня: все попытки реконструировать утраченные элементы традиционной обрядности в условиях современности сравнимы с порождением симулякров, поскольку ни одна копия не способна заменить оригинал и выразить его сущность.